Читаем Азиаты полностью

Сейчас вместе с Берек-ханом возвращались с Терека и бывшие его обидчики. Давно уже стали они друзьями Берек-хана, влились в объединённый калмыцкий отряд. И четыре аула на Куме жили дружно. Вот только теснота на пастбищах мешала хорошо жить туркменам. Нарушая запреты не выпасать овец на русской территории, туркмены угоняли отары в южно-русскую степь. Много бед терпели от этого. Налегали на них донские казаки, облюбовавшие эти места; калмыки по приказу астраханского губернатора гнали их прочь, назад на Куму. В ссорах терялись отары, погибали чабаны, а порой и целые отряды джигитов, участвовавших в перегонах скота на летовку. «Слава Аллаху, теперь этого не будет», — Берек-хан согнулся над гривой копя, опустил руку в хурджун, нащупал царский свиток, радостно гыкнул и самозабвенно запел. На ум пришла колыбельная песня — он её слышал в детстве от бабушки и от матери. Но и теперь, когда Береку Третьему исполнилось сорок три, мотив колыбельной и её наивные слова то и дело возникали в его памяти:

Берек-хан пропел колыбельную с таким чувством, что едущие с ним рядом джигиты пришли в восторг а весело рассмеялись: каждому была мила эта песня, каждый рос с нею. И вот уже сзади зазвучал дестан о Кер-оглы:

Растревожил Берек-хан души джигитов, забыл, что вместе с радостью горе везёт. Приумолк было, насупился, да поздно — впереди виднелись аулы. Они стояли неподалёку друг от друга, первый, самый старый — аул Овездурды, назван был в честь прадеда Берек-хана: он первым из туркмен ступил на кумыкскую землю. Второй — Какабай — появился на двадцать лет позже. Третий — Сапар-оглаи, четвёртый — Атамурад-ходжа и пятый — Айдогды — всего четыре года назад, когда хивинский хан Ширгази, уничтожив русский отряд князя Бековича-Черкасского, начал расправляться с Туркменами за то, что они находились в русском отряде и показывали дорогу в Хорезм, Туркмены, теснимые ханом, отступили, на Мангышлак, а затем перешли Волгу и подались на Куму к своим соотечественникам.

Первыми увидели возвращающихся джигитов собаки и играющая у кибиток детвора. Собаки огромными скачками, ребятишки гурьбой бросились навстречу всадникам. Джигиты вскинули вверх ружья н спустили курки, стрельбой выражая своё приветствие. У сухих рукавов реки конные согни разъехались в разные стороны, по своим аулам. Берек-хан напомнил сотникам, чтобы со сбором в дорогу не затягивали: в следующую пятницу решено было выйти всем миром в путь, к новому местожительству.

Берека встречал его единственный сын Арслан — первенец из четверых детей. Ему было одиннадцать — он вполне уже выглядел отроком. И встретил отца не так, как другие дети. Эти запрыгали, как зайцы, около коней, а Арслан стеснённо дал себя обнять, взял уздечку и повёл скакуна, рассказывая новости. Дома, слава Аллаху, все живы, ждут не дождутся Берек-хана и Мурада. Чабаны тревожатся — пойдут ли в это лето на летовку в степь или придётся ждать, пока закончится война на Тереке? Берек, глядя на сына, пожалел, что не назвал его Береком. Когда он родился, решил назвать Арсланом: не сомневался, что будут ещё сыновья — н один из них станет Береком Четвёртым, по обманулся самонадеянный отец. Следом родились три дочери… Будет ли ещё один сын, одному Аллаху известно…

Аул Овезберды — в два ряда войлочные кибитки, глиняные мазанки, крытые камышом, и агилы для овец на задах кибиток, — тянулся над сухим оврагом. Весеннее тепло растопило снег и испарило влагу. На пологих берегах тут и там паслись овцы и верблюды, спеша насытиться молодой травкой и побегами колючки — ещё неделя, другая и закроется дно оврага мутным потоком: Кума, проснувшись от зимней спячки, рванётся с гор в прикаспийскую низину, заполнит все впадины водой и снова замрёт. Прилетят на разлившиеся озёра и болота птичьи стан, зароятся тучами комары, мешая жить всему живому. И туркмены снимут свои кибитки и погонят скот подальше от этих гиблых мест, в русскую степь, как это делали много лет назад со дня поселения на Куме. Только на этот раз войдут они в южно-русскую степь не украдкой, а полноправными хозяевами.

Берек-хан, окружённый детьми, подошёл к своим четырём кибиткам и остановился перед матерью и женой, стоявшими и насторожённом молчании у входа в белую юрту. Три его дочери, одна меньше другой, держались за подолы женщин и с испугом смотрели па отца. Берек-хан поклонился матери. Та, со строгим пытливым взглядом, прятавшимся в глубоких морщинах, спросила сдержанно:

— Хорошо ли доехал, сынок?