Читаем Азбука полностью

С Коженевским меня объединяла не только эта работа ради супа в полдень и аусвайса, но также собрания и театральные дискуссии с Эдмундом Вертинским, Леоном Шиллером[278], иногда с Ярачем[279]. Именно Коженевский вел дела практически подпольного Театрального совета, для которого я писал по приглашению Вертинского. Надеялся ли Пуликовский, подкрадываясь, подслушать конспиративное перешептывание или просто следил, чтобы работники не ленились? Кем он был на самом деле, какой человек скрывался за его внешностью службиста, мы никогда не узнаем. Возможно, с его ведома в библиотеках хранили не только листовки, но и оружие. Он же помог спастись Коженевскому. В 1940 году тот попал в Освенцим: когда во время большой облавы немцы окружили его дом в Жолибоже, он подчинился приказу и спустился вниз. В лагере ему вытатуировали низкий номер[280]. Попытки вытащить его оттуда продолжались несколько месяцев, и подозреваю, что их успех был в немалой степени заслугой Пуликовского, который расхваливал своего работника. В результате Коженевский был в оккупированной Варшаве одним из тех, кто побывал в концлагере, — так же, как извлеченные оттуда с большим трудом Шиллер и Ярач. Это не остановило его перед продолжением подпольной деятельности. Что касается Пуликовского, то он погиб во время восстания — при неизвестных обстоятельствах.

Из-за необычного характера Коженевского наши приятельские отношения так никогда и не переросли в более близкую дружбу. Мы даже не перешли на «ты». Язвительный, немного сухой, он подходил на роль начальника, и я оказывал ему уважение. Его довоенные театроведческие поездки во Францию сильно на него повлияли. Он был рационалистом восемнадцатого века, а в своем столетии — социалистом, близким к ППС. Все эти послевоенные дискуссии о реформе польского театра, чтобы освободить режиссеров и актеров от коммерческих забот, — везде он подавал свой энергичный и бескомпромиссный голос.

Коженевский — часть истории польского театра, и как организатор, и как режиссер. Но сегодня его имя знают лишь специалисты, и в будущем это не изменится. Я же пишу о нем в полной уверенности, что через какое-то время этот человек театра будет признан великим в ином своем воплощении. В конце жизни он записал свои приключения — узника лагеря в Освенциме, затем спасителя варшавской Университетской библиотеки после прихода советских войск и, наконец, делегата и сыщика в погоне за книгами, вывезенными немцами. Записи эти были впервые изданы под скромным заглавием «Книги и люди» в 1989 году, переизданы в 1992-м. Так вот, рационалистическая закалка этого поклонника писателей восемнадцатого века породила замечательную, экономную в средствах и строгую прозу. Поскольку реальность выходила за пределы вероятного, точно переданные детали можно принять за сюрреалистические идеи — например, мальчик в мундире гитлерюгенда, сын коменданта Освенцима, муштрующий своего младшего братишку, или безуспешные попытки предостеречь советских солдатиков, которые дорвались до банок с препаратами в формалине и выпили его, а на следующий день их пришлось хоронить. Или поезд, груженный военными трофеями, — одними часами, тикающими и бьющими, каждые в своем ритме. Такого бы никто не придумал, и проза Коженевского запечатлела неповторимые детали великой истории. Правдивость этой прозы превосходит даже описания, на которые решился Тадеуш Боровский, ибо в ней нет садомазохистского наслаждения. Она попадет в учебники и станет неотъемлемой частью польской литературы.

Летом 1949 года в Оборах[281] на сессии, посвященной театру, Коженевского осуждали за «нереалистические» костюмы к спектаклю Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина». Громче всех кричал партийный босс по имени Ежи Панский[282]. Я взял слово, и мне казалось, что я пытаюсь защитить режиссера, но такая защита была для него еще менее удобна, чем нападение, и в беседах с Малгожатой Шейнерт[283] он сказал, что больше всего ему досталось от меня. Мне очень жаль. Ему удалось отвести от себя обвинения в «гротеске», показав иллюстрации эпохи Николая I. Именно так и выглядели мундиры и шляпы тогдашней царской полиции.

Конгресс за свободу культуры