Читаем Азбука полностью

Вскоре факультет гуманитарных наук ЛКУ выступил с инициативой присвоить мне степень почетного доктора, а в 1980 году университет утвердил это решение. Мне кажется, всем этим занималась главным образом Славинская, что я приписываю частично своим литературным заслугам, но в немалой степени и широко известной солидарности вильнян. Во всяком случае, на торжественной церемонии в июне 1981 года с участием толпы студентов и Леха Валенсы она приветствовала меня и сияла больше всех.

Такова история двух воспитанников УСБ — представителям новых поколений эта аббревиатура уже ничего не говорит, а означает она Университет Стефана Батория. Я вижу Ирену в нашем тесном помещении кафедры полонистики, куда нужно было входить со стороны улицы Великой (приблизительно там же ютится и нынешняя кафедра польской филологии Вильнюсского университета). Вспоминаются мне и другие студенты, толпившиеся на собраниях секции. Теодор Буйницкий, застреленный слишком усердными ребятами из подполья, Казимеж Халабурда, умерший в советском лагере, Збигнев Фолеевский, Ежи Путрамент — хотя я не уверен, не пришел ли он позже из-за того, что в «Жагарах» я обвинял его первые новеллы в «формализме». И еще несколько имен, которые рассеялись, не оставив и следа. Среди них — гордившаяся своей красотой и занятая привлечением мужских взоров больше, чем учебой, барышня Пюревич, которая хранится в моей коллекции тамошних фамилий, таких как Чепулковский, или пани Качановская, или пан Жабко-Потопович.

В нашем кругу Ирена Славинская отличалась сильной индивидуальностью и оправдала связанные с ней ожидания — ведь мы не ограничивали понятие творчества стихами или так называемой художественной прозой. И я, благодарный товарищ, записываю несколько деталей ее биографии и одновременно университетского приключения.

Славоневский и Слычко

Славоневский был двухметровым верзилой, но не напоминал спортсмена — скорее толстый стебель. Слычко казался рядом с ним маленьким — с острым носом, тонкой шеей и ушами как у летучей мыши. Еще до войны они были неразлучными друзьями. Я знал их, поскольку оба (или только Славоневский?) работали в техническом отделе Польского радио в Вильно. Во время немецкой оккупации они основали фирму «Славоневский и Слычко», специализировавшуюся в поставках для немецкой армии, но какой-то их продукт, поддельная мазь против отморожений, взбесил немцев, которые арестовали их и расстреляли. По крайней мере, так мне рассказывали — ведь меня тогда не было в Вильно. Совершенно невозможно, чтобы эта фирма упоминалась в каких-либо мемуарах, поэтому я выкладываю здесь эти фамилии.

Слендзинский, Людомир

Был одним из наших периодически менявшихся учителей рисования. Я хорошо его помню. Невысокий, темноволосый, с круглым лицом и пристальным, внимательным взглядом темных глаз из-за очков. Он уделял нам не слишком много внимания. Виленские гимназии обеспечивали штатными должностями местных художников, которые как-то умели справляться со скукой уроков. Потом он стал заведующим кафедрой монументальной живописи на художественном факультете нашего университета.

Его личность всегда казалась мне довольно загадочной — как, впрочем, и его живопись, которая упрямо отмежевывалась от современности (как от девятнадцатого, так и от двадцатого века), но настолько убедительно представляла человеческие тела, что на фоне других художников нашего города он выделялся больше всех. Он был самым что ни на есть коренным вильнянином, сыном и внуком местных художников Александра и Винценты Слендзинских. Отсюда раннее знакомство с художественной мастерской и переданные по наследству секреты ремесла (методы изготовления красок, позолоты, грунтовки дерева).

Он родился в 1889 году. Детство провел в Вильно и в имении Кочуны в Ковенской губернии, у своих теток Констанции Прозор и Изабеллы Фронцкевич. Сначала хотел стать пианистом, но одновременно ходил в школу Трутнева (ту самую, где учился Хаим Сутин). После выпускных экзаменов уехал учиться в Петербург, где в 1916 году окончил Академию художеств.

Так значит, в двадцатом веке такая живопись, как у него, была возможна? Это кажется невероятным. Похоже, что в Париже, куда Слендзинский отправился в 1924 году, он не замечал ни импрессионистов, ни фовистов, ни кубистов, а, переехав в Италию, погрузился в Возрождение, прежде всего флорентийское. В своих индивидуальных и групповых портретах он хотел быть хорошим ремесленником, подсмотревшим приемы флорентийских мастеров. Он занимался полихромной скульптурой, поэтому некоторые из его портретов — барельефы, в которых нет ничего от прихотливости линий и сосредоточенности на цвете, характерных для двадцатого века. Из этого следует, что вопреки столетию, которое много рассуждало об искусстве с большой буквы и авангарде, он не творил, а исполнял — внимательно и старательно. Кстати говоря, он был членом группы «Ритм».