Читаем Аз воздам! полностью

— Сколько полков по росписи? — деловито осведомился игумен, игнорируя смятение Ивашки и недоумение Боброка.

— Шесть…

— Набело пиши — пять, Иван. Так надо, — твёрдо произнес отец Сергий, упредив вопрос писаря, — грамотку эту разрешим одним глазком подсмотреть ордынским соглядатаям, пусть думают, что нас меньше, чем есть на самом деле… А ты, Дмитрий Михайлович, реки повеление о выступлении. Ждать более невозможно. Рать мамаеву опередить надобно, пока они на Резань сами не двинулись.

— Как скажешь, отче, — поклонился Боброк.

Ивашка удивился тому, как естественно и благосклонно воевода и Дмитрий Донской приняли повеление троицкого затворника выступить войску с рассветом тремя колоннами по трём дорогам на Коломну: передовому полку — через деревню Котлы, пешцам — по Болвановской дороге, снузникам[13] — по Брашевой…

— Вот и добре, — удовлетворенно кивнул Радонежский. — Запиши, Иван, и оставь сии таблички на столе на видном месте… Снедать пора. Приглашаю тебя, княже, с соратниками на нашу монастырскую трапезу, а мальчонка пока побудет в укромном месте, последит, есть ли интерес какой к разговору и делу нашему…

После обеда сытый и сонный Ивашка, сидя в углу самого большого помещения монастыря и высунув от усердия язык, переписывал набело сведения из россыпи наскоро заполненных таблиц под неторопливую беседу Дмитрия Донского и Сергия Радонежского, расположившихся за огромным столом с бесчисленными грамотами. Гонцы со всех сторон света непрерывно пополняли немалое количество свитков.

— И всё же, отче, зря ты отсоветовал городским старшинам оружно и доспешно ополчиться, — князь оторвал преподобного от чтения.

— Нет, не зря, — покачал головой Сергий, — мамаевы наушники есть в каждом городском посаде. Сейчас они скачут в орду — торопятся сообщить, что княжеское ополчение сирое и убогое, плохо вооружено, а потому не опасно. Мамай сразу и не уверует. Но холопы его понеже восхоте услужить, лести патоку в уши ему льют каждый день. Может, возгордится нечестивец и тогда ошибётся. А мы пока наряд ратный ладный войску твоему справим, и встанет дружина твоя пред ворогом вдвое сильнее, чем он думает…

— Значит, говоришь, мамаевы послушники в каждом городе? — потемнев лицом, жестко отозвался Донской.

Радонежский обернулся к князю, поднял глаза и уперся в него немигающим взглядом.

— Да ты словно первый год княжишь, — голос игумена звучал с укоризной, — али забыл ближников своих Вельяминовых[14]?

Последние слова старца выплеснулись великому князю в лицо, словно холодная колодезная вода, смыв красные пятна гнева и превратив кожу в бледный пергамент.

— Да помню, Отче! — скрипнул зубами Донской и отвёл взгляд. — каждый день помню… Да привыкнуть не могу. А сейчас, кажется, любая мелочь может стать решающей.

— Успокойся, господин наш, — тихо произнёс преподобный. — Там, где есть враг, обязательно появится предатель. Рядом с Иисусом всегда будет Иуда, а рядом с Авелем — Каин. Такова натура человеческая…

— Даже тут, в обители?

— Даже тут, — утвердительно кивнул Сергий. — Киновия — не рай, населенный ангелами. Здесь обитают такие же грешники, что и в миру. Они далеко не всегда могут совладать со своими страстями.

— И что мне прикажешь делать, старче? — как-то обреченно вздохнул Донской. — Где искать мамаевых соглядатаев?

— Достаточно знать, что они есть, и сторожиться откровений собственных, особо в кругу ближнем. Глаза и уши есть даже у стен монастырских. Твои охотники вельми искусны ворога имать да принуждать споведоваться, а тут…

— Да молчу я, старче, аки затворник, — в сердцах махнул рукой князь. — Но как быть с тем, что в мошну не спрячешь? Вот они — рати, все на виду!

— Все, да не все! — прищурился Радонежский. — Ты, господин наш, сам умеешь показать силы свои малыми, когда они велики, и большими, когда малочисленны. Как мои сторожа уяснят, кто из обители с какой весточкой к кому гонцов направлял, я и сообщу тебе, чтоб ты знал, что твой враг ведает. Надобно бысть впереди на полшага от него. Того достаточно…

— Увидят гонца от тебя — обеспокоятся… Спугнём…

— Не дознаются. Гонец мой привезет Икону животворящую али Псалтырь, али Евангелие. Там и будет послание тебе….

— Кого пошлёшь, отче? — вздохнул Донской. — Всех сторожей и охотников своих мне отдал…

— Вот его и пошлю, — кивнул Радонежский в сторону писаря.

От услышанного у Ивашки похолодела спина, а на лбу выступили крупные капли пота….

— Как же так, отче, — выждав, когда князья выйдут к войску, прошептал писарь, таращась на игумена, — ты же знаешь, что мне сидельцам троицким помочь надоть… вода кончается… Мне бы обратно…

Радонежский присел на лавку, накрыл ивашкину руку своей сухощавой ладонью с крупными синими прожилками вен, наклонился к его уху, коснувшись щеки мягкой бородой, и произнес: