Читаем Автограф президента полностью

Указание Центра было коротким и не очень для нас понятным. Мне предписывалось через два дня встретить самолет Аэрофлота, который должен доставить нам дипломатическую почту, и этим же самолетом отправить в Союз мою семью.

Указание об отправке семьи означало, что меня оставляют в стране, а раз оставляют, то, безусловно, не ради того, чтобы зазря дразнить контрразведку, а для того, чтобы работать. Первую же часть указания нам расшифровать не удалось, хотя у нас и возникли на этот счет кое-какие предположения. Не найдя определенного ответа, мы с шефом не стали больше гадать, а решили подождать прибытия самолета.

Последнюю ночь накануне этого рейса мы с Татьяной практически не спали. Сначала собирали вещи, хотя вещей было не очень много, потому что Татьяна с Иришкой улетали по отпускному варианту, то есть налегке, чтобы никто, и в первую очередь контрразведка, не догадался, что они улетают окончательно. Им я тоже сказал, что они едут в отпуск, хотя Татьяна, как я ни маскировал истинный смысл ее отъезда, сразу поняла, что он вызван какими-то чрезвычайными обстоятельствами.

Когда мы около трех часов ночи наконец легли спать, она, прижавшись губами к моему уху, чтобы ни один микрофон не уловил ее шепота, так и спросила:

— Миша, то, что тебе предстоит сделать, это опасно?

— С чего ты взяла, что мне что-то предстоит сделать? — как всегда, когда у меня не было ответа, вопросом на вопрос ответил я, хотя давно убедился, что могу навешать лапши на уши кому угодно, но только не собственной жене.

— Не надо, Миша, — прошептала Татьяна, — скажи мне просто: «да» или «нет».

Все любящие женщины одинаковы. В этот момент Татьяна напомнила мне мою маму. Еще когда я был слушателем контрразведывательной школы и приезжал на каникулы, происходило примерно то же самое, потому что это только считалось, что я приезжаю к маме. На самом же деле я большую часть времени проводил не с ней, а со своими старыми школьными друзьями, и если задерживался где-то допоздна, а то и до утра, забывая ее об этом предупредить, то каждый раз она ужасно волновалась и упрекала меня за эти волнения. А я никак не мог понять, отчего она так волнуется, и каждый раз говорил ей:

— Мама, я сейчас живу вдали от тебя, и ты даже не знаешь, где я и чем занимаюсь. А стоит мне приехать к тебе и где-то задержаться, и ты сразу начинаешь волноваться. Тебе это не кажется смешным?

— Нет, не кажется, — отвечала мама. — Когда тебя нет, я ничего не знаю о тебе и, как ни странно, я спокойна. Но когда ты рядом, я начинаю бояться, что с тобой может что-нибудь случиться. Так уж устроено материнское сердце!

— А ты один раз и на всю жизнь внуши себе, — с юношеской самонадеянностью советовал я ей, — что с такими, как я, никогда ничего не случается, потому что я знаю, как выпутаться из любых неприятностей.

Вот и Татьяне я хотел сказать примерно то же самое, хотя не думаю, что, как и мою маму, подобное заявление могло бы ее успокоить. К тому же, в отличие от мамы, она в принципе знала, чем мне приходится заниматься, и великолепно понимала, что, раз я развязываю себе руки, отправляя ее с дочерью в Союз, значит, мне предстоит какое-то ответственное задание, а ответственность и опасность очень часто ходят рядом. Поэтому я не стал ничего говорить, а постарался отвлечь ее от всяких дурных мыслей, и мне это удалось…

С самого утра события стали буквально нанизываться одно на другое.

Обычно для встречи диппочты выделялись два коменданта, один из которых одновременно являлся водителем микроавтобуса, и два дипломата, сопровождавших микроавтобус на автомашинах. Наша бригада на этот раз выглядела так: за рулем микроавтобуса Валерий Иванович, с ним еще один комендант, роль которого в этой истории была столь незначительной, что упоминать его фамилию нет никакой необходимости, я и Авдеев.

Вообще-то по графику встречать почту должен был Толя Сугробов, но мы с ним договорились, что я его заменю, а он отвезет Татьяну и Иришку в аэропорт, потому что я этого сделать никак не мог. Нам следовало быть в аэропорту к прилету самолета, а регистрация улетающих пассажиров начиналась позже минут на сорок, и совместить эти два дела одному человеку было невозможно.

Авдеев был включен в нашу бригаду в последний момент вместо другого дипломата. Накануне посол предложил ему отложить отпуск до окончания гастролей артистов балета Большого театра, которые должны были начаться через месяц. Авдеев отвечал в посольстве за культурные связи, и это был самый удачный предлог, чтобы задержать его в стране. Он был этим ужасно раздосадован, пытался даже возражать, убеждать посла, что к началу гастролей он успеет вернуться, но спорить с послами бесполезно, этим он только вызвал его раздражение, поскольку для успеха гастролей предстояло проделать большую подготовительную работу, и посол заявил, что, если он хочет, пусть отправляет в Союз семью, а сам остается.