Пальто сыщика соскальзывает с ее плеч и падает на пол. Альбина стоит перед Лимеком, обнаженная, истерзанная. Все старые шрамы проступили вдруг на ее теле: следы плети на плечах, порезы от бритвы на запястьях, следы уколов на локтевых сгибах, ожоги от сигарет на груди и животе, ранки от татуировочной иглы на бедре, следы от ошейника и кандалов... Вся та боль, что Альбина причиняла себе – или позволяла причинять – в один миг нахлынула на нее. Боль, лишь благодаря которой Альбина чувствовала себя живой, сейчас убивала ее.

Глухо застонав, девушка качается и закатывает глаза. Ноги ее подкашиваются, но Лимек не дает ей рухнуть на пол. Вскочив, он хватает ее за плечи, крепко сжимает и встряхивает.

– Не смей! – гаркает он. – Не смей мне врать!

Голова Альбины безвольно запрокидывается. Старые шрамы начинают кровоточить, и Лимек чувствует, как между его пальцев бежит горячая и липкая жидкость.

– Кто он? – спрашивает сыщик. – Кто этот ребенок, о котором спрашивал коротышка? Кто такой Абель?!

– Абель, – повторяет Альбина, пытаясь сфокусировать взгляд. – Абель...

Она вдруг вскидывает руки и впивается в Лимека длинными тонкими пальцами. Глаза ее белеют от боли.

– Найди его, сыщик, – шепчет она. – Ты только обязательно его найди. Умоляю тебя, слышишь, умоляю!!! Пожалуйста...

Она обмякает, и Лимек разжимает руки. Выпотрошенной тряпичной куклой Альбина падает на пол. И тут начинает разваливаться бордель. Вслед за ободранными шпалерами слезает со стен штукатурка, крошится цементная стяжка, обнажая кирпичную плоть цвета старой засохшей крови, а потом истлевает и мелкой пылью осыпается и она, оставив после себя лишь деревянный каркас, древние кости дома, стоявшего когда-то на этом месте – тонкие, выбеленные, сухие и ломкие. С хрустом они складываются, как игральные карты, поднимая облако праха, и Лимек оказывается на улице.

Наступает тишина. Какое-то странное, ненормальное затишье – будто город накрыли ватным одеялом и легонько так, будто бы шутя, придушили, чтобы не трепыхался... Кругом лежат сугробы – чистые, белые, искрящиеся, и мороз легонько покалывает кожу на лице.

Лимек опускается на одно колено и погружает руку в сугроб. Как странно: снег совсем не липкий, сухой, рассыпчатый. Лимек подносит пальцы к губам.

Это не снег; это – соль.

Лимек выпрямляется и смотрит по сторонам. Улицы Авадона погребены под солью. Кругом стоят мертвые коробки домов. А со стороны Бездны на фоне плотной черной стены вспыхивает крошечная, но ослепительно яркая точка.

На нее больно смотреть, но не смотреть на нее – невозможно. Лимек щурится, прикрывает глаза ладонью, и в этот момент точка превращается в огромную, во весь горизонт, вспышку. Мир становится негативом самого себя. Сухой горячий ветер налетает из Бездны, снося дома, будто картонные декорации, и срывая плоть с костей сыщика. Потом испаряется и скелет.

От Лимека не остается ничего.

Часть вторая

1

Утро застало Лимека возле трамвайного депо на окраине Левиафании. Как он туда попал, сколько времени бродил в забытье по городу – Лимек не помнил. Осознавать окружающую реальность сыщик стал только когда серое (нет, не серое – бесцветное, блеклое) безвременье, пропитанное промозглой сыростью и липким туманом, начали пронизывать слепяще-яркие лучи холодного зимнего солнца. Мимо Лимека продребезжал первый утренний трамвай, подсвеченный изнутри синими лампами, и сыщик, вздрогнув, окончательно очнулся.

Машинально он сунул руку в карман, чтобы нашарить мелочь, и только тогда понял, насколько озяб. Пальцы онемели и не гнулись, монетки выскальзывали, да и догонять трамвай на одеревеневших ногах было уже поздно. Лимек побрел пешком, стараясь не обращать внимания на то, как ноет от холода правая почка.

Улицы Авадона заполнились людьми и – одновременно – как будто бы опустели. Прохожие старались не замечать друг друга, и когда навстречу Лимеку из тумана вышла слепая женщина с выцарапанными глазами и окровавленными руками, Лимек решил последовать общему примеру. Он двигался, механически переставляя ноги, и изо всех сил пытался не видеть мертвецов, сваленных в кучи на перекрестках, разбитых окон, потеков сажи на стенах, перевернутых автомобилей, и опять мертвецов, на этот раз валяющихся посреди улицы, сидящих за столиками кафе, застрелившихся самостоятельно и расстрелянных солдатами, выбросившихся из выломанных дверей замершего на эстакаде вагона надземки, задавленных и растоптанных толпой... Тела были повсюду, и выжившие суетились вокруг них, складывали на носилки, вытаскивали из убежищ, сортировали и грузили в фырчащие моторами труповозки – и все это происходило под бдительным надзором солдат, пресекавших любые попытки мародерства.