Читаем Авадон полностью

Здесь еще сильнее заметны следы разрушения. Хрустальная люстра рухнула прямо на круглую оттоманку в центре комнаты. Оборваны тяжелые бархатные шторы. Механическое пианино выпотрошено. Продрана парчовая обивка кресел. Засохшие фрукты в вазе. Запахи дешевой парфюмерии, ароматических свечей и прокисшего шампанского.

И НЕТ ДВЕРЕЙ.

Там, где была парадная дверь, и там, где за ширмочкой стыдливо скрывался черный ход, через который Лимек попал в бордель – только гладкие стены с обшарпанными обоями.

Лимек и Альбина оказались заперты в мертвом лабиринте «Шебы».

Это было нормально – пространство во время Шторма способно выкидывать разные фортеля. Странно и необычно было то, что их заперло вдвоем. Обычно Бездна измывается над людьми по одиночке или сразу над целой толпой, сводя с ума и лишая человеческого облика, как в двадцатом, в Ночь Диких Псов, или в тридцать втором, в Ночь Огненного Клекота, или в сорок шестом, в Ночь Белого Пепла...

– Я не сдержал слова, – говорит Лимек. – Сдался. Капитулировал.

Он не уверен, что Альбина его слышит: девушка осталась там, где он ее посадил, кутаясь в пальто, и все так же смотрит в пространство, продолжая шевелить губами. Но Лимеку все равно.

– Я был сыщиком. Не частным детективом, а старшим следователем Прокуратуры по особо важным делам. В двадцать семь лет. Старшим. По особо важным. Молодой, перспективный. Многообещающий, – последнее слово Лимек выговаривает по слогам.

Исповедь не поможет – Лимек это знает, но все равно продолжает говорить. Ему надо чем-то занять время. Время, оставшееся до ее прихода. Лимек говорит и ждет. Каждую секунду он ждет ее появления. Камилла. Он не знает, хочет он этого прихода или боится его: он просто ждет.

– Мне поручили дело Бельфегорского похитителя детей. Громкое дело. Восемнадцать детей только в сорок пятом, и только в Бельфегоре. Бог знает, сколько до этого – беспризорников Вааль-Зее никто не считал. Камилла... Ее сын был номером восемь. Я... – Лимек прерывается, подыскивая слова. – Я сделал глупость. Я влюбился в нее. И я пообещал, что найду ее сына. Это перестало быть просто работой. Это превратилось в навязчивую идею. К октябрю сорок шестого я уже знал, что никакого похитителя нет, есть организованная группа людей в желтых фургонах, что они начали работать вскоре после войны под видом карет скорой помощи, что число похищенных перевалило за сотню... Я взял след. Я понимал, что вряд ли ребенок Камиллы все еще жив – но я обещал, что найду его. Я взял след... Лучше бы я этого не делал. Следы вели в Алхимическую лабораторию. Когда я доложил об этом, дело закрыли, а меня перевели в отдел морали и нравов. И тогда я испугался. Только «Трискелион» мог приказывать Прокуратуре. Только они могли замять скандал и прикрыть алхимиков. И я сдался. Я прекратил поиски и начал взимать мзду с сутенеров и проституток. Еще целый месяц я не решался сказать об этом Камилле. А потом... Потом я не выдержал. Я не мог больше лгать. Я сказал ей.

У Лимека сводит скулы. Он не может больше говорить. Но продолжает выдавливать из себя слова:

– Она ушла во время Большого Шторма. Она ушла, потому что перестала надеяться и верить. Она ушла, потому что я не сдержал слова.

Лимек закрывает глаза. Он знает, что когда откроет их снова, Камилла будет стоять перед ним. Молча. Прямо. Гордо. Как всегда. В первые годы после Шторма она приходила к нему каждую ночь, даже при самых слабых эманациях Бездны. Потом – реже. Но любой, даже самый слабенький Шторм, наполнял душу Лимека невыносимым стыдом и горечью.

– Мой отец, – слышит он голос Альбины и удивленно поднимает веки – Камиллы в комнате нет, а дочь инженера Петерсена сидит в той же позе, медленно раскачиваясь взад-вперед, и монотонно говорит: – Мой отец когда-то сказал, что демоны Бездны – вовсе не олицетворение наших грехов, как любят говорить проповедники и моралисты. Наши демоны – это мы сами. Вернее, то, чем мы могли бы стать – если бы не жадность, трусость и лень. Нереализованные возможности. Несбывшиеся мечты...

Все еще не веря происходящему, Лимек обводит взглядом комнату. Камиллы нет. Нет. Она не пришла! Он чувствует, что по его щеке скатывается слеза. И сердце прокалывает острой щемящей болью. Господи, мысленно шепчет Лимек, почему она не пришла?!

– Папа знал, о чем говорил, – продолжает Альбина. – Он всю жизнь прожил в ужасе перед самим собой...

– А ты? – спрашивает Лимек. – Чего боишься ты?

Альбина поднимает глаза. В них читается страх, боль и... удивление?

– Я... – Она сглатывает и качает головой. – Я не помню...

– Так не бывает.

– Но я правда не помню! – кричит Альбина с истерикой в голосе.

– Ты врешь, – жестко говорит сыщик. Он чувствует себя обманутым. Выжатым, как лимон. А еще – он знает, что разгадка гибели инженера Петерсена где-то совсем рядом, надо только руку протянуть...

– Я не помню!!! – визжит Альбина и вскакивает с места.