Читаем Аустерлиц полностью

навещал и часто был свидетелем того, как во время наших загородных прогулок вдоль озера его мысли, подобно тем самым звездам, выходили из вращающегося тумана его физических фантазий. Рассказывал мне Джеральд и о полетах, которые он совершал на своей «Сессне» над снежными

вершинами или над вулканом Пюи-де-Дом, над чудесной Гаронной, до самого Бордо. То, что он однажды из одного такого полета не вернулся, было, вероятно, уже предопределено, сказал Аустерлиц. Это был скверный день, когда я узнал о катастрофе в Савойских Альпах, и, наверное, он послужил началом моего собственного конца, моего все нараставшего с течением времени и становившегося все более болезненным замыкания в самом себе.

* * *

Прошло, наверное, не меньше четверти года, прежде чем я снова отправился в Лондон и навестил Аустерлица в его доме на Олдерни-стрит. Когда мы расстались с ним в декабре, мы условились, что я буду ждать от него известий. Шло время, и я все больше сомневался в том, что он когда-нибудь объявится, я даже начал думать, что, может быть, обидел его каким-нибудь неосторожным замечанием или чем-то задел. Я допускал, конечно, что он, по своей давней привычке, мог и отправиться в какое-нибудь путешествие к неведомой цели и на неопределенное время. Если бы я тогда догадался, что в жизни Аустерлица бывали моменты без начала и без конца и что, с другой стороны, его собственная жизнь по временам будто бы сжималась в невидимую безвременную точку, мне проще было бы справляться с томительным ожиданием. Как бы то ни было, но в один прекрасный день я обнаружил среди почты открытку двадцатых-тридцатых годов, на которой был изображен белый палаточный лагерь в египетской пустыне — картинка времен какой-то давным-давно забытой всеми кампании, — а на обратной стороне было