Читаем Аустерлиц полностью

лепниной, занимали сотни мешков картофеля, лежавших на полу тесными рядами. Какое-то время мы стояли и смотрели на эту картину, когда неожиданно — я только собирался сделать несколько снимков — со стороны западной террасы появился хозяин Айвер-Гроув, некий Джеймс Мэллорд Эшмэн, как выяснилось чуть позже. Отнесясь с пониманием к нашему интересу в отношении повсеместно разрушающихся усадеб, он вступил с нами в беседу, и мы узнали, что расходы, необходимые на самый скромный, первоочередной ремонт фамильного имения, реквизированного в годы войны под реабилитационный центр, значительно превосходят его средства, и потому он вынужден был переселиться на относящуюся к усадьбе, расположенную в самом конце парка ферму, на которой он теперь сам и работает. Вот почему, сказан Эшмэн, сказал Аустерлиц, тут разложено зерно и мешки с картофелем. Айвер-Гроув была построена в 1780 году, сказал Аустерлиц, одним из предков Эшмэна, который страдал бессонницей и спасался от нее тем, что занимался разными астрономическими наблюдениями в построенной им на крыше дома обсерватории, уделяя особое внимание так называемой селенографии, или измерению параметров Луны, что послужило, как рассказывал далее Эшмэн, основанием для многолетней оживленной связи, в которой этот предок состоял со знаменитым и известным далеко за пределами Англии миниатюристом и рисовальщиком Джоном Расселом, каковой тогда работал над созданием карты Луны размером пять на пять дюймов, на которую у него ушло не одно десятилетие и которая по своей точности и красоте превзошла все существовавшие до сих пор изображения этого спутника Земли, затмив собою карты Ричиоли и Казини, равно как и карты, изготовленные Тобиасом Мейром и Гельвецием. В те ночи, когда Луна не всходила или ее не было видно из-за облаков, сказал Эшмэн, после того как мы, обойдя весь дом, вошли в бильярдную, его предок проводил время в этом оборудованном им самим помещении, где он играл сам с собой, партию за партией, до самого рассвета. Со времени его смерти, последовавшей в новогоднюю ночь с 1813 на 1814 год, никто больше не касался кия, сказал Эшмэн, — ни дедушка, ни отец, ни он сам, Эшмэн, ни тем более женщины. Действительно, сказал Аустерлиц, там выглядело все так, как это выглядело, наверное, сто пятьдесят лет тому назад. Массивный игральный стол красного дерева, утяжеленный за счет вложенных в него шиферных листов, стоял на том же самом месте; счетная машинка, настенное зеркало в золоченой раме, подставки для палок и удлиняющих насадок, бюро с множеством ящиков, в которых хранились шары из слоновой кости, мелки, щетки, полировальные тряпочки и прочие необходимые для игры в бильярд принадлежности, — все сохранилось в неприкосновенности и неизменном виде. Над камином висела гравюра с тёрнеровского полотна «Вид на Гринвич-парк», а на конторке все еще лежала раскрытая приходно-расходная книга, в которую исследователь Луны записывал красивым летящим почерком результаты своих побед и поражений. С внутренней стороны ставни всегда держались закрытыми, и дневной свет сюда не проникал. Это помещение, сказал Аустерлиц, во все времена существовало, судя по всему, отдельно от остального дома, так что за эти полтора столетия сюда не проникло ни единой пылинки, которую можно было бы заметить на карнизах, на черно-белом шашечном каменном полу или на туго натянутом зеленом сукне, выглядевшем как отдельная, самостоятельная вселенная. Казалось, будто время, которое обычно все-таки неотвратимо истекает, тут остановилось, будто