Гераська хлестал жеребца, часто оглядывался, стараясь оторваться от скачущих чуть позади Серого и гнедой кобылы. Но Матвей помнил наказ старого казака и все делал так, как тот велел: скакал чуть позади и сбоку, чтоб на повороте вырваться вперед.

За тройкой коней растянулись остальные.

«Поворот, поворот», — гвоздем засело в голове. Матвею показалось, что Буланый уходит вперед, и он хлестнул Серого. Прибавив бег, конь стал догонять. А когда догнал и почти поравнялся, был уже поворот. И тут Матвей совсем рядом, даже не за спиной, а где-то справа, почувствовал храп чужой лошади.

— Сурка! Сурка! — слышался голос казачка на гнедой кобыле.

А слева, чуть впереди, пузырилась рубаха Гераськи. Миновав поворот, кони вырвались на прямую, угадывая впереди толпу людей и белый столб с колоколом, служивший отметиной конца скачек.

— Давай, Серый! Давай! — закричал Матвей, нахлестывая любимца.

Серый чаще забил копытами, из ноздрей со свистом вырывался воздух. Еще мгновение и — слева уже рядом оказался Гераська, а потом стал отставать. И Матвей понял, что наконец-то ему удалось вырваться.

— Вперед, Серый! Вперед!

До столба с колоколом оставалось рукой подать. А справа и впереди ревела толпа…

Первым подбежал казак с серьгой, что его напутствовал:

— Молодец, Матюшка! Молодчага! Обошел! Всех обошел! Ай-да, лихой казак!

Сидевший под навесом атаман оглянулся, поманил старшину Платова:

— А ведь твой-то, как его?..

— Матвей…

— Ну да, Матвей. Истый казак. Удалой хлопец! Ты, пожалуй, завтра поутру приведи ко мне. Я сам с ним погутарю.

Так Матвей Платов начал служить у атамана Степана Ефремова.

Первое дело

В один из дней глубокой осени Матвей Платов дежурил в Войсковой канцелярии. Службу свою за два года он усвоил столь успешно, что атаман при всей строгости и скупости в поощрениях отличил его званием урядника. Чин небольшой, но далеко не каждый казак даже в зрелые годы его удостаивался. Сказать по правде, помог отец, но и сам Матвей не жалел в деле живота своего.

Достав из ящика книгу, юноша с интересом читал о походе в Сибирь донского казака Ермака Тимофеевича. В воображении рисовалось, как по широкой полноводной реке плывут большие баркасы с вооруженными казаками. Бесстрашные люди идут в неведомые, полные опасности края, многие — навстречу гибели, но лица их мужественны и полны решимости. А на носу передней посудины стоит лихой атаман в накинутом на плечи поверх чешуйчатой кольчуги кафтане, на поясе — булатный меч. Заслонясь рукой от солнца, он зорко вглядывается вдаль, и ветер треплет волосы густой чернявой бороды. Это Ермак Тимофеевич.

За последние годы Матвей приобщился к чтению и перебрал почти все книги, какие были у атамана. Тот ему благоволил и всякий раз, когда Матвей приходил в его кирпичный двухэтажный дом, назидательно говорил: «Познавай, Платов, зерно жизни. Грамотный человек видит намного дальше и глубже неуча».

— Матвей! Мигом на коня! — На пороге вырос встревоженный отец. — Лоскут на пику и подавай сполох!

Матвей бросил книгу в ящик, выбежал на крыльцо, где у коновязи стоял Серый, не забыл захватить и красный лоскут. Прежде чем вскочить на коня, вздел лоскут на пику.

— Сполох! — закричал он во всю силу и пришпорил Серого. — Сполох!

Команда «сполох» служила сигналом, по которому казаки бросали все дела и спешили на Круг, где объявлялось важное и принималось сообща решение. Круг ныне не имел той решающей силы, какая была прежде. Донское казачество безропотно выполняло волю царя. Не случайно же Анна Иоанновна построила рядом с Черкасском крепость, разместив в ней гарнизон по главе с генералом и подавив там самым самоуправление казаков.

Ныне сзываемый Круг имел чисто символическое, условное значение. Атаман знал, что придется поступать так, как предписывалось царской грамотой, а Круг — дань вековой традиции.

— Сполох! Сполох! — носился по городку Матвей.

Из домов выскакивали казаки:

— Что случилось?

— Всем на майдан! Важная новость!

Через час широкая площадь — майдан — пред девятиглавым Воскресенским собором гудела. Образовав широкий круг, бородатые казаки ожидали атамана. В отсутствие его командовал войсковой старшина Платов.

— Эй, Платов! Иван Федоров! Что случилось? Скажи, коль знаешь! — обращались к нему.

— Бумага важная получена.

— Грамота, штоль?

— Не-е. Депеша. Атаман сейчас доведет ее.

— Может, война? Гутарят тут всякое…

— Может, и война, — неопределенно отвечал войсковой старшина.

Вдали показалась тройка вороных коней, запряженных в «покоеву карету», дар царицы-матушки.

— Гей-гей, донцы-молодцы! Все в круг! — скомандовал Иван Платов. — Атаман едет!

Гул толпы стал стихать.

— Пай-пай, па-а! Молчи, донцы-молодцы-ы!

Стало совсем тихо. Было слышно, как храпели вороные, шлепая по грязи копытами.

Из кареты не спеша, соблюдая достоинство, сошел атаман. И тут же к нему пристроились его помощники. На атамане богатая одежда, в руке пернач — знак атаманской власти. Впереди шел казак с высоко поднятым бунчуком, мерно колыхался длинный конский хвост.

Войдя в круг, атаман поклонился на четыре стороны, поднял пернач.