— За казаками в станице сейчас сила, знаешь, поди. Сделай казакам доброе дело и тебе зачтется. Мало ли что в будущем понадобится, а тут мы — добро помнящие.

Чехерды задумчиво улыбнулся:

— Да вы пейте чай, остынет скоро. Угощайтесь. Все свое, свежее. — Он смотрел в сторону. Думал.

Казаки не мешали. Молча отхлебывали чай, закусывали сладкой выпечкой. Ждали.

— Нет, ну вы, ребята, любого уговорите, — Чехерды качнулся и махнул рукой, — ладно, убедили. Сейчас приду, — Он поднялся и быстро скрылся за углом дома.

Колька Самогон повернулся к Калашникову:

— Как думаешь, он за велосипедом?

— А ты думаешь, за автоматом?

— Да кто ж его знает. На морде не написано. Но вот, чего мне точно не хочется, так это сидеть просто так и гадать на кофейной гуще, — С этим словами Самогон поднялся и нарочито неторопливо пошагал к калитке, намереваясь ее приоткрыть, чтобы иметь хотя бы один путь для экстренного отхода. Конечно, он понимал, что вздумай Чехерды всерьез расправиться с казаками, никакие открытые калитки им бы не помогли. В этот момент Самогон впервые после армии пожалел об отсутствии проверенного «калашникова» под рукой. Он успел дойти до калитки и взяться за ее ручку. Из-за угла показалось колесо велосипеда, а за ним улыбающийся Чехерды:

— Вот, забирайте, раз такое дело.

Казаки незаметно выдохнули и дружно поднялись с места.

Второй рейд Жука

Лошади фыркали, вскидывали морды, с трудом удерживаемые удилами, недовольно всхрапывали, обнажая крепкие молодые зубы, но постепенно сдавались и медленно-медленно, словно говоря — это ты, хозяин, меня заставил, заходили в студеную мартовскую воду. Лаба тихо пенилась в плывущем тумане, шелестели сухие коричневые метелки разросшегося тростника. Потревоженные казаками речные струи рябили в сумерках у боков лошадей. Десять бойцов — небольшой отряд разведчиков-пластунов — голышом, по одному осторожно опускались в холодную воду. Зашедшие первыми сползли с седел и, не отпуская их, придерживая свернутую в тугие тюки одежду и оружие, плыли к противоположному берегу, едва угадываемому в тумане. Петр Жук еще молодой казак 27 лет, но уже полевой Атаман станицы, недовольно поморщился — шумно! Слишком шумно переплавлялся отряд. Уже на середине реки одна из молодых лошадок — он не разглядел чья — вдруг запаниковала, задергалась — наверное, любопытный сом-громадина коснулся скользким боком ее ног — проверил, не конкурент ли ему появился в этих заводях, и, напугав животину, спокойно поплыл дальше. Неизвестно, чем бы кончилась для молодухи ее первая ночная переправа, но к счастью кто-то из опытных казаков приблизился к ней, цыкнул на растерявшегося парня и, перехватив вожжи, настойчиво повлек кобылку к берегу. Лошадь почувствовала крепкую руку, успокоилась и больше не дергалась.

На противоположном берегу к отряду сразу подскочил, непонятно откуда взявшийся Русинко Иванов, тертый казак лет сорока, с длинными русыми усами, которые он подстригал, только когда они начинали касаться кончиками воротника рубахи. Накануне вечером его отправили сюда вместе с молодым, не по годам толковым разведчиком Пантелеем Калашниковым контролировать берег и переправу отряда.

— Здесь пока тихо, — приблизившись к Жуку, вполголоса зашептал он, — их сотня там, где и была — ждут чего-то или кого-то. Дозорных выставили, но далеко не отходят. Пантелейка там остался, а я сюда — вас встречать.

Жук кивнул головой — информацию принял. Накинул через голову перевязь старинной родовой сабли, отцовской, когда-то еще по молодости отбитой им у знатного черкеса, который снял ее с убитого батьки, и, подняв руку, махнул ладонью вкруговую — сигнал для общего сбора. Казаки, уже одетые и вооруженные, собрались быстро, встали в кружок.

Сумерки постепенно увядали. В нарождающемся утреннем свете, как негативы, проявлялись настороженные лица казаков, опытных — с аккуратными бородками, молодых — с усами и без них. Все были в невысоких воинских папахах с традиционным для кубанцов красным верхом, расчерченным крест-накрест черным. У каждого помимо сабли и кинжала у пояса, на плече стволом вниз висели берданы — года два назад выдавали всем приписным казакам, а у Юшки Роденкова — самого возрастного и уважаемого казака в отряде из-за ремня выглядывал трофейный кремневый пистолет — любимое его оружие, с которым он не расставался вот уже лет тридцать.