Читаем Атаман полностью

Атаман вышел на улицу. «Когда они успели конюшню заселить? — размышлял он по дороге, — и Степан ни словечком не обмолвился. Наш главный коневод Андрюха Роденков, наверное, подсуетился. Ну, молодец! Впрочем, я в последние дни так замотался, что и немудрено было что-то пропустить. — И уже перед шлагбаумом он сообразил, что его больше всего пару минут назад удивило и обрадовало: система-то работает, шестеренки крутятся, решения принимаются. И уже не всегда в этом хорошо отлаженном механизме требуется его, Атамана, личное участие. Значит, если даже, не дай Бог, конечно, с ним что-то случится, или придется уйти из Атаманов по каким-то причинам, то казачье войско не развалится. Будет работать по плану, а дел ими намечено на несколько лет вперед. Вот, например, по весне решили взять землю у колхоза в аренду, гектаров десять. Засадить арбузами и помидорами. Если получится, то можно будет со временем и весь колхоз, а точнее, Акционерное общество, под казачью власть забрать. Все равно все паи у наших станичников в руках. Соберем собрание и переизберем председателя. Со временем можно так развернуться! Настоящую народную власть организовать». Никита Егорович мечтательно прищурился и ускорил шаг. В приподнятом настроении он миновал проходную.

На территории колонны у ангара его встретили два возбужденных механика: Виктор Викторович и Василий Иванович. У Чапая серьезно прихватило сердце на пробежке в лесу. Калашников тогда проводил его до дома и обратно к казакам уже не побежал, справедливо рассудив, что к основным событиям не успеет. Правда, потом он Жуку не забыл эту свою обиду высказать. Никита Егорович обиды не принял, поинтересовавшись: «Что, по-твоему, пусть Куров помирает там, в лесу? А ты зато в войнушку бы в это время поиграл?» Возражений на такой убийственный аргумент Калашников не нашел.

Атаман разрешил Василию Ивановичу несколько дней отлежаться дома, в больницу тот все равно не собирался, и вот сегодня с утра он уже носился по автоколонне, а сейчас ругался с коллегой.

— Как ты себя чувствуешь? — перебил его Жук.

— Да пойдет, — отмахнулся он, — ты послушай, Егорыч, трал на Песчаной площади опять накрылся, надо срочно выезжать — смотреть, что с ним, а этот — Викторович — не пускает.

— Что говорит? — благодушно поинтересовался Жук.

— Что говорит? — сбавил напор Чапай, — говорит, делать, мол, там нечего, не пущу и все. Еще один начальник выискался.

— Конечно, нечего, — подтвердил Калашников, — что ему там делать? Там у нас водитель толковый — сам разберется. Ночью трал встал — водитель с рассветом начал возиться. Я уже мастеру Голубятнику позвонил, тот говорит, что справятся своими силами.

— Да какими своими силами?

— Стоп, — Никита Егорович поднял руку, — ты горячку-то не пори, Василий Иванович. Правильно он говорит. Нечего там делать. Тем более мастер сам сказал: справятся. Ты что, Голубятнику не доверяешь?

— В нашем деле, как в разведке в тылу врага, никому нельзя доверять, — проворчал Чапай, — только расслабишься и… получай и расписывайся.

— Ну, ладно, — Атаман положил ему руку на плечо. — Тоже мне Штирлиц нашелся с Мюллером вместе. У меня к тебе вообще-то дело.

— Какое дело? — Василий Иванович заинтересованно повесил на нос очки и уставился на Атамана внимательными глазами.

— Ты мне когда еще обещал музей показать, а все никак не кажешь.

— Так тебе же все некогда.

— Отговорки все это, — усмехнулся Атаман, — вот как раз сейчас время есть.

— О, ну так пошли. — Василий Иванович обрадованно снял очки и торопливо уложил их в походный футляр, — Я тебе и расскажу, и покажу. По-моему, очень интересно получилось.

Атаман подмигнул на редкость уравновешенному Виктору Викторовичу и, приобняв Курова, рассказывающего про замечательное помещение, которое им выделил Парамонов в сельсовете, направился вместе с ним мимо шлагбаума к своей «Ниве».

Атаман собирался заскочить в музей минут на пять, а пробыл там не менее сорока. Василий Иванович незаметно увлекся и с такой горячностью рассказывал Жуку о собранных здесь старинных саблях, горшках и прялках, что Никита Егорович невольно заслушался.

— Музей собирали со всей станицы, — делился Куров, — несли охотно, все, что осталось от тех времен. У них пропадает. А у нас все-таки делу послужит. Часть я принес. Но самую ценную лепту внес дед Митрич. Он и седло притащил настоящее казачье, и саблю старинную, и плетку, которой еще его, мальцом когда был, пороли.

Жук остановился у необычного старого кинжала с белой костяной ручкой. Ручка от времени потрескалась, обоюдоострое лезвие потемнело, но, удивительно, ржа его не тронула.