Читаем Аскольдова тризна полностью

С того времени, когда Климентина объяснялась с Доброславом Клудом в патриаршей библиотеке по поводу предательства мужа, прошло семь лет, а со дня страшного и непонятного его убийства — шесть.

   — Так надо, сынок, — только и могла ответить мать.

Поначалу ей даже в голову не приходило связать смерть мужа с Доброславом Клудом: ведь он пообещал ей не трогать Иктиноса (так звали Медного Быка). Сама бывшая язычница, она знала, что значит дать кому-нибудь слово. Оно священно! И вдруг его нарушить?! Такого не может быть никогда... Но не ведала Мерцана, получившая при крещении в день святого Климента имя Климентина, что мужчины настойчиво следуют зову предков, требующему отмщения за поруганную честь. А ведь муж Климентины Иктинос, ставший потом константинопольским регионархом, когда служил в Крыму в должности тиуна, за несколько золотых навёл хазар на крымских поселян, и те посекли всех и осквернили капище главного бога... Так уж вышло, что Доброслав дал слово не трогать бывшего тиуна. Но разве душа успокоится после всего, что произошло?! Нет, конечно!

Поэтому Доброслав и Дубыня остались в Константинополе. А Дубыня, воспользовавшись поездкой в Тефрику, с помощью павликиан посадил Иктиноса на выдолбленную из дерева колоду с крысами. Чтобы вырваться наружу, эти твари проели ему внутренности. Изъеденный труп везти в столицу Византии не стали, похоронили в Тефрике. Жене сказали, что муж умер страшно, а за что и кто умертвил его — никто не знает... Она-то догадывается. Но у неё нет полной уверенности, что сделали сие крымские язычники.

«Если бы снова увидеть Доброслава Клуда, спросила бы об этом у него? » — прикидывала в уме Климентина.

И когда она услышала, что на Константинополь опять идут русы, то подумала, что в их числе может находиться Клуд. Тогда он прольёт свет на тайну гибели Иктиноса. И она отложила поездку в загородную виллу.

Мужа Климентина не любила, хотя и стала его женой, а когда узнала, что он губитель её сородичей, возненавидела. Он умер и — слава Богу! Помнила она светлого мальчика в белой рубашке на празднике Световида, а когда узрела его взрослым — красивым и гордым, внутри у неё что-то ворохнулось. «Господи! — сказала она себе. — Я же мать двоих детей... Ну и что же? Тайна ужасной смерти Иктиноса? Если не узнаю, то и ладно... Главное, снова увидеться с Клудом, поговорить с ним. Спросить, как живёт отец. Ждёт ли дочь свою? Новая встреча с Доброславом опять возродит надежду на посещение родных мест. Боже, сделай так, чтобы русы заняли Константинополь!»

В её мыслях сквозило кощунство: если все жители города молились в храмах о том, чтобы русы не смогли приблизиться к нему, то Климентина жаждала победы язычников. А ведь она христианка!..

«Господи, сохрани и помилуй! Мы — черви, ползающие у Твоих ног, мы — ничтожные твари... Грехи наши вечны, и без них мы, видно, не сможем жить... Грешим и каемся: а когда же будет иначе?! И будет ли?..»

Колокольный звон несётся со всех сторон; Климентина слышит его, молится. Кому тревожно, а ей, ничтожной, совсем нет...

Игнатий устроил крестный ход вокруг Святой Софии: белый покров Богородицы он несёт впереди плачущей паствы сам; рыдает и простирает к небу руки.

Взрыв радостных криков потрясает воздух:

   — Буря размётывает суда русов!

   — Смотрите, они наталкиваются друг на друга!

   — Они тонут! Тонут!

   — Воспоём хвалу Богородице!

   — Слава Иисусу Христу!

Ударил гром.

Климентина упала на колени, закрыла глаза и приложила ладони к ушам...

Удар грома был таким сильным, что Дир тоже упал на колени, споткнувшись обо что-то. Лодью подхватила ужасная волна, вознесла на свой гребень и стремительно ухнула вниз.

Князь вцепился обеими руками в щеглу: находившегося рядом Храбра, который сопровождал Дира, мгновенно выбросило за борт: лишь полы его одежды и ноги мелькнули перед глазами, и старший дружинник навсегда скрылся в белых пенных разводах.

Очередная волна подняла головную лодью вверх — можно было на миг обозреть клокочущие, косматые, тёмные провалы, тут же встающие на дыбы и образующие гриву; и уже на сей раз лодью бросило не вниз, а куда-то вбок, и Дир почувствовал, как задрожала, заскрипела щегла — вот-вот обломится. Скорее туда, где в деревянном сооружении на носу находятся кормчий и его подручный!

На короткое время судно выпрямилось, кто-то подхватил Дира под локти. Оглянулся — Олесь и Марко. Они помогли Диру добраться до Селяна, а сами упали на дно лодьи и уцепились за железные скобы настила. Другие ратники последовали их примеру, правда, некоторые схватились за края бортов — здесь они рисковали быть выброшенными в бушующее море, как Храбр. Но винить их в безрассудстве было нельзя: ничего не поделаешь — за что успели ухватиться, за то и зацепились.

Вот эти, у бортов, если у них оставались открытыми глаза, могли видеть, что творилось с остальными лодьями. Неведомая рука сталкивала их, словно игрушечные кораблики в дождевой луже, разводила в стороны, снова сталкивала, — ломались мачты, летели от бортов щепки, а в проломы, пенясь, жгутами заливалась вода.