— Да нет, того пса волк порвал… Там, на поляне. А мог бы тебя порвать, голова твоя дурная! А эта не знаю чья. Серая, тощая, ухо одно желтое. Прыгает, приседает, зовет за собой. Ну, мы и пошли. И так всю ночь по лесу гоняли, искали вас всей дружиной, уж не знали, какому богу молиться! А этот сюда привел. Может, старика вашего собака? Оба и запропали, как сквозь землю…

— Нет, у него не было собак. Это моя собака… была. А теперь будет ее. — Дивляна улыбнулась и посмотрела на зареванную Ольгицу, которая за неимением платка утирала глаза и нос покрывалом, которое ей больше не требовалось. — Пусть она дальше с этой сворой управляется. Пес ведь к ней вас вел, не ко мне…

Глава 6

Плывущие по Всесвяцкому озеру соединенные дружины теперь напоминали небольшое племя, переселяющееся на новые угодья. Вслед за лодьями по берегу гнали захваченный в поселке скот, а заодно и полон. Разгромив гнездо старой Норини, трое воевод взяли несколько десятков пленных и поделили поровну: молодых женщин с детьми, девушек, подростков. Мужчин, уцелевших во всех сражениях, было довольно мало, но забрали и их, намереваясь при первой удобной возможности продать варягам, идущим на Козарский путь. Зато отныне Ольгимонт был спокоен: род Тарвиласа и Норини, причинявший столько неприятностей и посмевший похитить его сестру, истреблен и больше не возродится. Выслушав рассказ сестры о том, как тяжело ей жилось эти два года в роду, куда ее привезли силой и где никто ее не любил, считая лишь пленницей и залогом будущей власти, он со зла приказал поджечь ограбленный поселок. Немногочисленные уцелевшие старики и старухи, если и выживут, не сумеют дать роду новое начало, и вскоре там все зарастет бурьяном.

Слушая Ольгицу, Дивляна поневоле ощущала тревогу и беспокойство. Ведь и ее везли выдавать замуж в чужое племя, к мужу много старше ее, у которого уже есть жены! И если с ней там будут плохо обращаться, кому она пожалуется? Нет, если муж будет ее бить, или бесчестить, или нарушит права ее детей, она передаст весть через торговых гостей, и ладожская старейшина вступится за нее. Но если у нее просто не сложатся добрые отношения с мужем и его домочадцами, если ей не в чем будет их обвинить, кроме нелюбви, то она так и исчахнет от придирок и попреков, не имея рядом родной души. И сколько еще раз она вспомнит… Вольгу… его горячую и даже безрассудную любовь к ней… и сколько раз еще оплачет свою судьбу, вынудившую отказаться от этой любви…

Но теперь Дивляна, как она сама с удивлением заметила, вспоминала Вольгу реже. Столько всего случилось с тех пор, как они расстались, и прежняя жизнь, казалось, ушла так далеко, что Дивляна почти не ощущала связи со своим прошлым. После всего пережитого она наполнилась новой уверенностью в своих силах и повеселела, и это замечали все ладожане. Особенно радовался Велем. У него тоже полегчало на сердце, когда он убедился, что сестра стала почти такой, как раньше — оживленной, румяной, с блестящими глазами и всегда готовой улыбкой. Совсем как в те дни, когда Дивляна, веселая, бойкая, беззаботная, летала по Ладоге, будто искра возле костра, и у каждого, кто ее видел, светлело на сердце. Когда он привез ее домой с Ильмерь-озера, оторвав от Вольги, она сильно изменилась; он уже боялся, что она никогда не станет прежней, и тайком корил себя. Родовой закон есть родовой закон, но его не покидало горькое чувство, что он своими руками убил душу сестры, ее радость и надежды на счастье. А что он мог сделать? Разве у него был выбор?

Вернувшись в Узмень, на радостях устроили пир: зарезали свинью из голядской добычи, поджарили свежее мясо над углями. Жаль, пива не было, зато воевод хозяева угостили выдержанной до прозрачности медовухой, настоянной на малине. Как уверял Белотур, цветом и вкусом она напоминала настоящее греческое вино. Дивляна попробовала и пожала плечами: кислятина, «вырви глаз», как говорила бабка Радогнева!

Дивляна пыталась расспрашивать Ольгицу о Марене, но та мало что могла сказать. Эта женщина появилась в поселке Норини около месяца назад и обещала какую-то помощь. В чем эта помощь заключалась, Ольгица не знала, слышала только то, что «молодая Мара» была как-то тесно связана с кривичским князем Станиславом. Пленные, которых пробовали расспрашивать, могли сказать немногим больше: все же это была по большей части молодежь и женщины, которых старейшины не станут посвящать в такие важные тайны. Что же касается самой Норини, то старуха не сплошала: когда ненавистные криевсы выскочили на поляну и помешали обряду погребения ее младшего сына, она тут же схватила боевой топор, выпавший из руки Дивляны, и вступила в битву с кметями Белотура. И те почти сразу ее зарубили, решив, что это ведьма. Так что свои последние тайны старуха унесла с собой. Но Дивляна теперь знала, во всяком случае, что могучей колдуньей, с влиянием которой ей пришлось бороться еще на Ловати, была не голядка Норинь.