Ахмед поднял одно за веревочную ручку. Он совсем недавно держал это ведро – узнал кислый, резкий запах своей мочи. Но это не остановило его, и он выплеснул ведро на Рашида.

Пламя в одно мгновение угасло. Мокрый человечек изумленно вытаращился на Ахмеда… потом его глаза закатились, и он упал. Ахмед – теперь он двигался быстро – подхватил Рашида и перебросил через плечо. Увертываясь от горящих веревок и искр, сыплющихся сверху, он прыжками спустился по лестнице, которая развалилась за его спиной, и бросился в галерею. Перед ним ковыляли люди, кто-то жалобно кричал и сбивал не желающее гаснуть пламя. Потом Ахмед увидел впереди звезды и побежал к ним.

* * *

Защитники лежали пластом на осыпающейся крепостной стене или валялись на открытом пространстве периболы. Обессилившие генуэзцы, венецианцы и греки слушали только, как крики сменяются стонами и как пламя утихает на обугленных остатках башни.

Григорий пошевелился первым: чтобы вздохнуть, ему пришлось спихнуть с себя тело убитого им турка. Он сполз вниз по покосившимся камням, между набитых камнем бочек. Некоторые мужчины вздергивали головы, тянулись к оружию, хотя они выглядели слишком вымотанными, чтобы поднять меч. Григорий понимал, что сейчас трудно отличить врага от друга, ибо все были измазаны сажей, землей и кровью. «Мир», – произнес он по-гречески и, пошатываясь, прошел мимо. Люди, успокоившись, опускались обратно. Григорию тоже хотелось лечь и лежать. Но сначала он должен проверить, выжил ли человек, который уже второй раз за два дня спас город.

Ласкарь залез на бастион, пригибаясь пониже, ибо кое-где до сих пор виднелось зарево. Сначала он подумал, что шотландец мертв, так недвижно тот лежал, все еще сжимая одной рукой бронзовый насос. Потом Григорий услышал его шепот на родном языке, который, казалось, застревал в горле и заставлял всех, к его огорчению, считать его германцем. Григорий не говорил на нем и не думал, что сможет. Но он достаточно часто слышал, как Грант кричит боевой клич своего клана, и узнал его сейчас.

– Крейгелахи, – слышался шепот. – Крейгелахи.

– Вставай, – прошептал Григорий.

Грант посмотрел на него; глаза были единственным светом на черном лице.

– Она сгорела? – прохрипел он.

– До основания, – ответил Григорий. – Пойдем.

На корточках, прикрываясь последним полуразрушенным зубцом, он оттащил друга подальше, потом закинул его руку себе на плечи.

Люди в периболе начинали шевелиться. Кого-то Григорий узнал, хотя день и ночь боя сделали всех похожими. Даже Командир казался меньше, как будто съежился от усталости, оперся руками о колени, когда говорил.

– Мне нужно посмотреть на вал, – произнес Джустиниани. – Турки лишились башни, но с рассветом они вернутся.

– Я присмотрю за ним, – послышался сзади знакомый голос, но в лице, покрытом коркой грязи и крови, не было ничего знакомого.

– Ваше величество, – сказал Джустиниани, – вам нужно отдохнуть.

– Я моложе тебя, – заметил Константин, – и это мой вал, в конце концов.

Он посмотрел на шотландца, которого поддерживал Григорий; оба мужчины пошатывались, как пьяные.

– Мы у тебя в большом долгу, кир. Этой ночью ты, без сомнения, с Божьей помощью спас город.

Сажу разделила улыбка.

– Идите в свои постели, все вы. – Константин отвернулся к другим встающим людям и начал отдавать распоряжения.

– Что ж, – зевнул Джустиниани, – когда император приказывает…

Они втроем направились к воротам. Энцо Сицилиец предложил Джустиниани плечо, и тот с благодарностью оперся на своего помощника. Грант что-то бормотал, глядя на бастион.

– Не волнуйся, – сказал Григорий. – Попозже мы принесем твой насос.

Следующие слова шотландца были отчетливыми – и печальными.

– Без толку, – сказал он. – У меня больше нет топлива для моего греческого огня. Надеюсь, оно того стоило.

– Стоило, – ответил Григорий, – ибо ты поразил Гелеополис. И он уже не сможет взять город.

Он вздохнул.

– А нам теперь нужно просто найти другие способы спасти Константинополь.

Часть III

Омега

Глава 28

Послания

23 мая: сорок седьмой день осады

Зоркий Человек по-прежнему стоял на своем посту над Золотыми воротами.

Прошло больше месяца с тех пор, как он первым в городе заметил четыре христианских судна и закричал об их приближении, к бою колоколов и всеобщей радости. Месяц, когда спали все меньше и меньше, когда турецкие пушки стреляли всю ночь, а враги раз за разом штурмовали стены. Месяц, когда хлебный рацион сократили вдвое, потом еще вдвое, а хлеб стало распирать от опилок. К тому же Зоркий Человек был болен. Крыса укусила его, когда он отгонял ее от упавшей корки, и хотя он убил крысу и поджарил ее на ужин – последнее мясо, которое он ел, две недели назад, – укус воспалился и вызывал лихорадку. Он только что вернулся на свой пост, и его зрение было не тем, что прежде. Щурясь на горизонт, половину времени Зоркий Человек не помнил, на что должен смотреть. И потому он далеко не сразу отличил паруса от чаек или пылинок.