Читаем Армагеддон. 1453 полностью

Хамза смотрел на мужчину, думая, не вырезала ли осада такие же глубокие морщины и на его собственном лице. Он вспомнил румяного юношу тех времен, когда они оба принадлежали к челяди старого султана. Заганос был частью дани, девзирме, самых сильных и умных – и красивых – юношей, отобранных в землях турецких вассалов. Христианин из Албании, но ныне такой истовый мусульманин, что заставлял устыдиться рожденных в этой вере. Он тоже был «восходящим человеком», полностью преданным Мехмеду, и потому, как и Хамза – сын дубильщика, – имел разногласия со старыми вельможами. Оба знали, что их звезда поднимется и падет вместе с Мехмедом.

Взяв его за руку, албанец отвел Хамзу в сторону и заговорил торопливым шепотом.

– Греки сегодня утром взорвали нашу мину, – сказал он. – И эти длиннобородые ублюдки ухитряются чинить каждый кусок стены, который мы разрушаем. От этого он обезумел, как ты сам слышишь.

Заганос-паша ткнул большим пальцем через плечо, в сторону неразборчивых воплей ярости, доносящихся из шатра.

– Теперь он хочет отправить туда башню, хотя она еще не закончена. Сейчас, прямо сейчас, посреди дня, прямо к той секции стены, которую защищает этот стойкий козлолюб Джустиниани. Я думаю, Мехмед собирается встать на вершине башни с мечом в руках и вызвать его на поединок.

Мужчина, вышедший из шатра, взглянул на них, и Заганос отвел Хамзу подальше.

– Ради любви к Аллаху, самому почитаемому, ты должен его остановить. Я не знаю, сколько еще неудач сможет выдержать армия. Этот дерьмолиций анатолиец уже сеет сомнения: «О, наидостойнейший, я боюсь, это приведет к последствиям. Возможно, настало время пересмотреть решения…»

Он повернулся и сплюнул прямо на шелковое полотнище отака.

В другое время Хамза улыбнулся бы: албанец почти безупречно изобразил визгливое изникийское произношение великого визиря, Кандарли Халиля.

– Что, по-твоему, смогу сделать я, если этого не смог ты? – спросил он. – Если султан принял решение, на него трудно повлиять. В конце концов, поэтому мы здесь.

– Думаешь, я не знаю? Я не прошу тебя остановить бурю. Только отвести ее. Дай мне хотя бы ночь. Если мы успеем закончить башню и выдвинуть ее на позицию, чтобы греки проснулись и увидели ее на рассвете, у нас может быть шанс… – Заганос взял Хамзу за руку, сжал, подтолкнул: – Иди, пока не стало поздно.

И потому Хамза стоял позади группы напуганных людей и наблюдал за яростью султана. Мехмед взмахивал руками, будто на сильном ветру, хрипло дыша; изо рта жирными дождевыми каплями вылетали брызги слюны. Обвинения в предательстве, неумелости, трусости вырывались подобно ударам грома.

Правда, этой буре, как и любой другой, требовались подпитывающие ее силы, и Хамза видел, что Мехмед уже выдыхается. Прошло всего три недели с тех пор, как он последний раз видел султана, в день, когда его назначили капудан-пашой. Но Мехмед похудел, его могучее тело борца высохло, яркие и густые рыжие волосы истончились на висках. Глаза запали, ввалились в глазницы от недостатка сна. Из-за этого он казался моложе, младше даже своих двадцати одного. И этот юноша, которому не хватило дыхания, внезапно утих, устало оперся о колени и поднял взгляд, в котором уже не было прежней ярости.

Пришло его время.

– Бальзам мира! – крикнул Хамза, проталкиваясь сквозь пораженных людей, которые оборачивались на голос. – Я прошу позволить мне возглавить эту атаку. Чтобы умереть, если того пожелает Аллах, мучеником ради Него и вас.

Он уже достиг передних рядов, Мехмед мог увидеть его. Хамза знал, что у него есть преимущество: он не запятнан недавним провалом. Да, верно, у него была и собственная неудача. Но прошлое можно на время утерять в настоящем.

Мехмед поднял взгляд:

– Хамза. Мой джакирджибас. Есть ли у тебя ястреб, которого я отправлю в полет?

– Отправьте меня, повелитель, – сказал Хамза, простираясь на земле и целуя изогнутый тапочек Мехмеда, – на любую добычу, какую пожелаете.

Долгое мгновение султан смотрел на него, потом тихо сказал:

– Оставьте нас одних.

Хамза не шевельнулся, не поднял взгляда. Он и так слышал знакомое визгливое хныканье:

– Но, господин, пусть ваши самые доверенные останутся и обсудят это. Возможно, пришло время пересмотреть…

– Иди! – взревел Мехмед. – Или ты осмеливаешься спорить со мной, Кандарли Халиль?

Шатер быстро опустел. Хамза слышал, как прошуршала ткань на входе, потом голос Мехмеда, одно слово: «Встань».

Хамза встал. Султан упал на диван в центре шатра, закрыв лицо руками, и заговорил сквозь стиснутые пальцы:

– Эти трусы пытаются перечить мне, сокольничий. И я не могу повелеть им сесть мне на руку.

Хамза подошел ближе, заговорил тихо, будто с птицей, которая рвалась из своих пут.

– Тогда вели другим, господин. Нельзя выпустить цаплю охотиться на зайца.

Мгновение спустя Мехмед издал резкий приглушенный смешок, потом опустил руки.

– Он – настоящая цапля, этот надутый анатолиец. И он хочет, чтобы я потерпел неудачу. Он старается, чтобы я потерпел неудачу.

– Да, господин, – так же тихо ответил Хамза. – Но за стенами шатра есть ястреб, и он ждет вашей команды.