Читаем Армагеддон. 1453 полностью

София была там, на форуме Быка, в десяти шагах от начала очереди. Она прошла через город из-за слухов, что монахи Мирелейонского монастыря в честь дня своего святого выпекают хлеб из собственного зерна и раздают его бедным. И поскольку сейчас почти все в городе были бедняками, София тоже пришла за хлебом. Она стояла в одной из длинных очередей уже два часа, Такос и Минерва с ней; мальчик сжимал свою пращу, выступая гордо, будто страж. Но чем ближе она подходила к трем столам, тем меньше становилась горка плоских хлебов. Каждой семье выдавали только один, хотя много времени уходило на мольбы о еще одном. Уже слышались споры, что члены одной семьи вставали в несколько очередей и получали по хлебу на каждого. Разняли драку двух мужчин, которые утверждали, что другой уже отстоял очередь и вернулся. София видела на всех лицах одну и ту же гримасу, навязанную вездесущим голодом, – сердитый блеск глаз, когда другой получал то, что желал каждый, мрачно поджатые губы, горькие мысли, повисшие невысказанными словами. София знала, что ее лицо выглядит не лучше, что она пялится на тех, кто уже получил и может не ждать, а набить рот хлебом, и что постоянно сглатывает подступающую слюну.

Осталось пять шагов. Минерва опять плачет от голода, Такос надулся… один монах за столом повернулся к другому, тот покачал головой. Осталось только то, что лежало перед ними. По толпе пробежал ропот отчаяния. Кто-то толкнул Софию. Как и прочие, женщина могла только удвоить молитвы, чтобы хлеб не закончился, когда она подошла так близко.

Поэтому София была рядом и слышала все, видела ту искру, что упала на бревно злости и голода; она разжигала ее пламя собственным дыханием. Женщина у стола вытащила небольшой свиток пергамента.

– Моя сестра, – объявила она голосом, в котором угадывался архон, представитель правящего класса из просторных вилл у воды, а не ближайших зловонных трущоб, – слишком больна и не может прийти. Она написала эту записку и молит, чтобы добрые братья пожалели ее и послали ей поддерживающий жизнь хлеб.

Это звучало как речь, кусок из пьесы, которую могли представлять на Ипподроме в более счастливые времена. Но не вызвало смеха, который последовал бы за игрой актера. Вся очередь зарычала. Из горла Софии донесся тот же рык, что из прочих.

Ей ответил монах, чье круглое розовое лицо мало напоминало о лишениях того, кому он служил.

– Увы, кира, у нас осталось совсем мало, и те, кто ждут здесь…

– Какая нелепость! – оборвала его женщина. – Ты знаешь, кто я? Мой муж – Арис Нулис, мегас примикериос. Он посылал щедрые дары твоему монастырю. Поговори с настоятелем. И выдай мне хлеб для моей сестры!

Монах колебался. Но тут заговорила – закричала с грубым уличным произношением – женщина, стоящая перед Софией:

– Ее сестра – шлюха и каждую ночь танцует с венецианцами в таверне Скифия. Если она больна, значит проглотила слишком много итальянских членов.

По толпе пробежал грубый смех, и София посмотрела вниз, но Минерва и Такос были по-прежнему погружены в собственные беды. София не знала, правдиво ли обвинение. Но такое вполне могло быть, и она почувствовала, как растет ее собственная злость на еще одну местную женщину, которая развлекается с «союзниками», приберегающими лучшую еду для себя и позволяющими голодать тем людям, которых пришли защитить.

– Я возьму то, что заслуживаю, – пронзительно заявила богачка.

– Вот чего ты заслуживаешь, – крикнула другая женщина.

Она нагнулась, подобрала с мостовой форума кусок конского навоза и швырнула его той в лицо. Смех стал громче, а метательница выкрикнула:

– Дайте этой сучке одну буханку, и дайте мне мое!

Богачка ахнула, стерла навоз с лица, а потом набросилась на свою обидчицу, выставив длинные ногти. Они сцепились, визжа, и София почувствовала, как ее охватывает ярость, волна, заставляющая броситься вперед вместе с другими. Очередь распалась со всеобщим криком: «Дай мне мое!»

– Нет! Нет! – закричал монах, когда толпа, набросившись на стол, расхватала немногие оставшиеся буханки.

София, бывшая совсем рядом, схватила одну, но ее тут же выхватил рычащий беззубый мужчина. Она ударила его, сильно, ухватилась за хлеб, тот разломился. Спрятав то, что ей досталось, под платье, она обернулась к детям… но они исчезли, растворились в хаосе. Повсюду люди дрались за драгоценные круги, упуская хлеб в грязь и навоз, откуда его вновь выхватывали мужчины и женщины, совали в рот, даже не обтерев. Столы монахов опрокинули, перевернули тележку, откуда они доставали хлеб. Две женщины катались в грязи, не замечая ничего, кроме своей ссоры.

– Минерва! Такос! – кричала София, расталкивая теснящихся людей.

Потом она заметила сына.

– Такос! – снова закричала женщина и бросилась к нему, распихивая всех, кто стоял на пути. – Где Минерва? – крикнула она, схватив мальчика.

– Я не знаю, – всхлипнул он, по лицу текли слезы. – Я держал ее за руку, а потом…

София лихорадочно оглядывалась, выкрикивая имя дочери. Но ее голос терялся в реве толпы.