Читаем Архангел полностью

Да, и кулаков. Ей было семнадцать. Их привезли на железнодорожную станцию, тысячи людей в странной национальной одежде. Украинцы. Вам, конечно, не довелось видеть столько людей, покрытых язвами, с узлами в руках, их заперли в церквах, а местным жителям запретили к ним подходить. Правда, не очень-то и хотелось. Говорили, что от кулаков идет зараза,и все это знали.

Их язвы были заразные?

Нет. Сами кулаки были заразные. Их души были заразные. Они несли заразу контрреволюции. Пауки, кровопийцы, вампиры — так называл их Ленин.

И что же стало с кулаками?

То же, что и с английским кораблем. Ложишься вечером спать — они тут, просыпаешься утром — их нет. Все церкви после этого закрыли. Но теперь они снова открыты, она сама это видела. Кулаки вернулись. Они повсюду. Это трагедия.

И Великая Отечественная война, она помнит ее — корабли союзников стояли в устье реки, и причалы работали день и ночь под героическим руководством партии, а фашистские самолеты бомбили и жгли город, по большей части деревянный, и сожгли его чуть ли не весь. То были самые трудные времена — муж ее воевал на фронте, она работала вспомогательной медсестрой в морском госпитале, в городе не было ни горючего, ни еды, каждую ночь затемнение, бомбежки, а ведь ей одной надо было растить дочь…

Чтобы выслушать ее, потребовалось больше времени, чем все это записать. Она много раз постукивала палкой по полу, повторяла одно и то же, перескакивала с одного на другое, и Келсо чувствовал, как рядом нетерпеливо ерзает О'Брайен. А за окном наметались сугробы и все окутывалось снегом. Но он ее не перебивал. Раз или два он пнул под столом О'Брайена по лодыжке, призывая его потерпеть. Он хотел, чтобы она рассказала обо всем сама.

Непредсказуемый Келсо был в этом деле мастер — умел разговорить собеседника.

Он потягивал маленькими глотками остывший чай.

Итак, у вас была дочь, товарищ Сафонова? Это очень интересно. Расскажите нам о ней.

Варвара постучала палкой по полу. Ее рот приоткрылся, и уголки поползли вниз.

Это не имеет никакого отношения к истории архангельской партийной организации.

— Но ведь это касается вас лично?

Да, конечно, ее это касается. Как-никак она мать. Но что такое ребенок в сравнении с силами истории? Это вопрос субъективного и объективного. Кто — кого. И других партийных лозунгов, которые она уже не помнит, но они верны и помогали ей жить все это время.

Она совсем сгорбилась.

Келсо достал кожаный мешочек.

— Так уж случилось, что мне кое-что известно о вашей дочери, — начал он. — Мы нашли тетрадь, дневник, который вела Анна. Ведь ее звали Анна, не так ли? И я хотел бы его вам показать.

Ее глаза внимательно, хотя и устало, следили за движениями рук Келсо, когда он начал развязывать шнурок.

Ее пятнистые от старости, как и сама тетрадь, пальцы не дрожали, когда она открыла обложку. Увидев фотографию Анны, она неуверенно прикоснулась к ней, затем прижала ко рту костяшки пальцев. Принялась их посасывать. Медленно поднесла страницу к лицу, почти вплотную.

— Я должен запечатлеть это, — прошептал О'Брайен.

— Не вздумайте пошевелиться, — прошипел Келсо.

Он не видел выражения ее лица, но слышал ее тяжелое дыхание, и у него снова возникло странное чувство, что она их ждала — может быть, долгие годы.

— Где вы это нашли? — наконец спросила она.

— Это откопали. В московском саду. Вместе с бумагами Сталина.

Когда она положила тетрадь на стол, глаза ее были сухи. Она закрыла тетрадь и протянула ее Келсо.

— Нет, вы должны это прочитать, — сказал он. — Это дневник вашей дочери.

Но она замотала головой. Она не хочет этого делать.

— Скажите хотя бы, ее ли это почерк?

— Да. А теперь уберите.

Она словно отмахнулась от тетради и не успокоилась, пока Келсо не спрятал ее в мешок. Затем откинулась к спинке стула правым плечом, прикрыла здоровый глаз ладонью и постучала палкой по полу.

— Анна, — произнесла она через некоторое время.

Итак, Анна.

С чего же начать?

По правде говоря, она уже была беременна Анной, когда выходила замуж. Но в то время на такие вещи не обращали внимания — партия покончила с попами, слава богу.

Ей было девятнадцать лет. Михаил Сафонов был старше ее на пять лет, он работал слесарем по металлу на верфях и состоял членом комитета партии.

Красивый парень. Дочь пошла вся в него. Анна была очень хорошенькая. В этом-то и вся трагедия.

— Трагедия?

И к тому же умная. Она выросла хорошей молодой коммунисткой. По примеру родителей вступила в партию. В детстве была пионеркой. Потом комсомолкой. В форме выглядела — ну прямо как на плакате. Вот почему ее выбрали в делегацию архангельского комсомола для парада на Красной площади, а это высочайшая честь. Выбрали, чтобы она прошла перед глазами самого вождя на майской демонстрации 1951 года.

Потом фотографию Анны напечатали в «Огоньке», все говорили о ней. С этого-то и началось. И все изменилось.

Через неделю приехали товарищи из Центрального Комитета и начали все про нее выяснять. И про семью тоже.