Читаем Арена полностью

Энди встал на парту — и вдруг руки его вспыхнули, как два средневековых факела, которые подносят к горе хвороста: сжигать Жанну, Джордано, тамплиеров; волосы его пылали, во все стороны сыпались искры — лед на потолке и стенах начал стремительно таять, и зеркала, и кирпичная стена; учитель понял, почему попадал в Медаззалэнд: он такой же, как они, — мутант, иной; но не прижился там — ибо сила его невелика; «нет, — подумал он, — я смогу — выстоять против человека-огня, против них всех; они просто жестоки, а у меня есть любовь». Волосы потрескивали на голове, по лицу тек пот, но учитель не бежал, стоял и смотрел, сжав кулаки, — и пламя Энди начало угасать, таять, а потом вдруг погасло, зашипев, наполняя аудиторию густым паром. Парты начали разлетаться в разные стороны, словно от ударов гигантского хлыста, — учитель увидел, что это руки Грегори; они змеились в бесконечность, тянулись, сужались, завязывались узлом — и лицо его теряло то и дело свой облик, растекалось, будто лиц было тысячи, и он не мог решить, какое надеть. Человек-резина. Руки потянулись к горлу учителя — учитель отпрыгнул и наступил на чью-то ногу; кто-то зашипел — учитель оглянулся и еле успел пригнуться: Дигори, чье лицо было жидким и сверкающим, как раскаленная сталь, плюнул в него кислотой. Кислота попала в Грегори — тот завопил, а учитель, распростертый, смотрел в ужасе, как под Дигори прожигается пол, — он истекал кислотой, как потом, и сам от себя погибал. И тут сверху на учителя обрушились крылья, острые, металлические, будто стая ворон напала. Он схватил существо за колючие ноги, резко дернул, ударил об пол; существо кусалось, царапалось, изворачивалось, кровь хлестала во все стороны, и когда учитель от боли отпустил Патрика, тот взлетел и сел на потолок, завис, замер, словно умер. Учитель поднялся на ноги; класс превратился в руины: все дымилось, шипело, таяло; учителя трясло и шатало, будто он стоял на палубе в бурю; бой длился секунды, а учителю казалось — часы. «Я победил, — подумал он, — Боже, я победил?» Тут холод пронзил его; «что это, — подумал он, — я ведь победил, откуда холод, я ведь владею холодом»; он опустил глаза — и увидел меч в своей крови.

— Учитель, — прошептал Яго ему в ухо, и учитель услышал голос, который пел в «Кладбище разбитых сердец» каждую ночь, — глубокий и нежный; как быть в любимой женщине. Учитель дернулся, снял себя с меча, повернулся к Яго лицом. Яго был все тот же — красивое тонкое лицо, синие глаза, худой, длинноногий мальчик в разноцветном свитере и джинсах с красными подтяжками, словно никто не умирал, а он только что зашел в его класс: «…это Яго, он будет учиться у нас в школе…» Так в чем же секрет?

— Ты хочешь убить меня?

— Да. Ведь иначе ты убьешь меня.

— Я не хотел вас убивать.

— Хотел. Ты, как все люди, не выносишь секретов, тебе нужно сказать всем. Ты ничего о нас не знаешь, но решил, что мы зло. А раз ты хочешь зла — умирай.

И учитель увидел, как из запястьев Яго выросли лезвия, одно другого прекраснее, у каждого свое имя, как у планет, — и Яго сделал выпад, как великий дуэлянт, и все они вонзились в тело учителя, и опять ткань вселенская разорвалась, и учитель умер…

«У тебя все в порядке в классе?» — спросила мама; они ужинали: рис, грибы в сметане, отварная курица, салат из сельдерея, яблок и грецких орехов; она не знала, чем заняться, накупила кулинарных книг, все остальные валились из рук; теперь продуктов полный холодильник, и мама заперлась в доме, как в осаде; в ожидании звонка, новостей, писем; «нет, — сказал Хьюго честно, — нет, мам, все ужасно»; «а что? тебе что-то говорят?» «ничего не говорят, но лучше бы говорили, я бы подрался»; она улыбнулась так, словно на ее глазах великолепная бабочка, махаон, попыталась кого-то ударить, укусить, — сын казался ей нежным и инфантильным в физическом смысле. «Если хочешь, переведем тебя на домашнее обучение или вообще уедем, хочешь?» «уедем, — подумал он, — уедем; значит, я не увижу никогда Магдалену; я ее и так-то не вижу, она болеет, но она звонит, или я звоню, и это лучше любого кино…» «Нет, мам, — сказал он, — давай подождем; только, мам, скажи честно, ты тоже думаешь, что я зло? Ты тоже думаешь, что я — грабитель и убийца, что я закипаю, как молоко на плите, под крышкой, за которым никто не следит?» Она была поражена; встала из-за стола, подошла к нему, обняла, поцеловала в лоб: «ну что ты, милый…»

Было воскресенье; он сидел и рисовал — как-то странно свалился в коридоре на пол, между спальней родителей, гостиной и ванной: нахлынула, налетела концовка — наконец-то; он думал, что со всеми этими жизненными перипетиями никогда не закончит, никогда не сможет больше рисовать вообще; в дверь позвонили. «Детектив Полански», — подумал Хьюго стремительно, адреналин растекался по телу: новости от отца; порезы на запястьях закровоточили, закружилась голова от боли; «мама, я открою», — крикнул он в глубь дома, хотя она могла ничего не слышать: в ее комнате громко играла «Турандот». На пороге стояла Магдалена.