Читаем Арабский кошмар полностью

Давадар сидел в своем саду, откинувшись на груду подушек. По обе стороны от него стояли на коленях две его красивые круглолицые дочери. В саду начинали сгущаться сумерки и вновь запели птицы. В траве зашуршал лебедь. Больной, полусонный, он близоруко уставился на них. Жара ничуть не шла на убыль, даже продолжала усиливаться. Мысли кипели в голове давадара. Он рассеянно кромсал пальцами пальмовый лист, оставляя от него лишь скелет. В такую жару трудно было даже пошевелиться, и все же он слышал, что город за стенами шумит, как всегда. Город так утомлял, что хотелось прогнать даже его мысленный образ. Девушки, как водится, болтали о мужчинах и сексе.

– Бинт Араз говорит, что в землях франков все совсем по-другому. Они никогда не бреют причинные места, и муж с женой всю ночь спят в одной постели, а когда они занимаются любовью, жена лежит на спине. Как по-твоему, может, и вправду лучше, если муж необрезанный?

Давадар был огорошен, но виду не подал.

В ответ сестра с презрением бросила:

– Спать с франком! Да лучше уж с обезьяной! У обезьяны по крайней мере стоит.

– А тебе-то откуда известно?

Давадар не сдержался:

– Вон! Вон отсюда! Домой! Пошли вон!

Он немного оттаял, и на ум ему пришли строки Хафиза Ширазского:

Он знал, что зеленый попугай служит символом опиума. Взяв с бронзового блюда еще одну пригоршню вещества, он с задумчивым видом ее проглотил. Он созерцал зады дочерей, которые вялой походкой удалялись в сторону дома. Опиум был горький, противный на вкус и оставлял сухой налет во рту. По мнению давадара, истинного удовольствия опиум не доставлял. Он просто-напросто облегчал боль пребывания в теле – боль от застоявшейся в жилах крови, от царапанья сухожилий о кости, от всякого вздора, что лезет в голову, – все составляющие повседневного уровня боли, которую можно заметить лишь тогда, когда ее смягчает опиум. Удовольствие для давадара означало отсутствие боли, а добро могло определяться только как отсутствие зла.

Он вслушался в возгласы и шепоты, доносившиеся из-за стены, голоса Каира, чьи опасные волны бушевали по краям сада со всех сторон – порой, правда, лишь в его воображении.

– Каир хуже Багдада, здесь полно проституток и пожирателей гашиша. Только рад буду отсюда уехать!

– Булка стоит два динара!

– В городе сплошь чужеземцы. Если вы верите, что они приехали сюда только торговать, значит, вы сумасшедший.

– Слушать сказителей – только время терять.

– Что это за люди отправляются на поиски зарытых сокровищ, кто они? По-моему, им попросту хочется сбежать от жен.

– Из Александрии едут Веселые Дервиши. Они утверждают, что Бог послал их высмеивать наших правителей.

– Он был молод, потому мы и не удивились, что его нашли возле Ваб-аль-Насра с перерезанным горлом.

– Я жду разрешения давадара. Вот уже два года, как я подал прошение.

– Терпение украшает.

– Знаете, что будет дальше?

Веки у давадара стали слипаться, а потом задрожали – он пытался бороться со сном. Существовали проблемы, которые, как он полагал, можно было без риска обдумать лишь в полном сознании. К примеру, Кошачий Отец и его погоня за молодым англичанином, который так хлопочет, чтобы уехать из города. У давадара было смутное предчувствие, что рано или поздно вся эта история непременно кончится плохо. Англичанин – прирожденная жертва, Отец – господин, мучитель, манипулятор.

Большую часть дня давадар обычно дремал под воздействием опиума. Того, что он видел в жизни, едва хватало на то, чтобы питать его сны: сотня-другая лиц, вид с Цитадели, два-три происшествия, бережно хранимые в памяти и непрерывно возникающие вновь в сокровенных мыслях. Весь мир сотворен из единой субстанции; вполне достаточно тщательно исследовать любую ее частицу.

Давадар окинул сад прищуренным взглядом. Дочери все еще удалялись от него по тропинке, а кусочки опиума все еще прилипали к зубам. Сад был прекрасен, но ничто там для него не имело названия; это была сплошная масса цветов и колосьев, переливчато-лиловая в полумраке, источающая сильный смешанный аромат. Он мысленно приблизился к безымянным ветвям и, оглянувшись из глубокой тени деревьев, увидел себя, одинокую фигуру, в неуклюжей, уязвимой позе сидящую посреди сада с перезрелой дыней лица, глубоко рассеченной дурацкой опийной улыбкой. Наркотическое воображение ослабло, и, слегка пошатнувшись, он вновь оказался посреди сада. Он провел тонкими пальцами по затуманившимся глазам и бледной коже, увидев наяву сон о том, что могло бы произойти, обернись все совсем по-другому. Меж двадцатью годами сурового воинского аскетизма в казармах Цитадели и будущим, которое изобиловало любовными интрижками и политической метафизикой, наступило сонное затишье.