Читаем Анж Питу полностью

Игра оживила его черты, возвратив им свежесть и очарование юности, которое отнимали ночные оргии и длящиеся до рассвета карточные поединки.

Ни одно из достоинств господина виконта, без сомнения, восхищавших мадемуазель Бийо, не укрылось от Питу. Глядя на ноги и руки г-на де Шарни, он начал меньше гордиться щедростью природы, позволившей ему одержать победу над сыном сапожника, и пришел к выводу, что природа эта могла бы более толково распределить между частями его тела пошедший на них материал.

В самом деле, сэкономив на ступнях, руках и коленях Питу, природа могла бы одарить его красивыми икрами. Но все перепуталось: там, где требовалась худоба, налицо была полнота, а там, где была необходима полнота, торчали одни кости.

Питу взглянул на свои ноги с тем видом, с каким смотрел на свои олень из басни.

— Что с вами, господин Питу? — спросила Катрин.

Питу ничего не ответил и лишь вздохнул.

Очередная партия окончилась. Виконт де Шарни воспользовался перерывом и подошел поздороваться с Катрин. По мере его приближения Питу видел, как все больше краснеет девушка, и чувствовал, как все сильнее дрожит ее рука.

Виконт кивнул Питу, а затем с учтиво-непринужденным видом, какой тогдашняя знать так хорошо умела принимать, разговаривая с буржуазками и гризетками, осведомился у Катрин о ее самочувствии и попросил оставить за ним первый контрданс. Катрин согласилась. Вместо благодарности юный дворянин наградил ее улыбкой. Пора было начинать новую партию: виконта позвали на поле. Он поклонился Катрин и удалился с тем же непринужденным видом, с каким подошел.

Питу ощутил все превосходство человека, который так говорит, улыбается, подходит и отходит.

Потрать он, Питу, целый месяц на изучение одного-единственного движения г-на де Шарни, его подражание вылилось бы — он это понимал — самое большее в смешную пародию.

Если бы в сердце Питу было место ненависти, с этой минуты он возненавидел бы виконта де Шарни.

Катрин следила за игрой до той самой минуты, когда игроки подозвали слуг, дабы облачиться в кафтаны. Тогда она направилась к площадке для танцев, а Питу, которому в этот день, похоже, суждено было делать то, что ему не по душе, в отчаянии поплелся за ней.

Господин де Шарни не заставил себя ждать. Незначительные изменения наряда сделали из игрока в мяч элегантного танцора. Скрипки подали знак к началу танцев, и он подал руку Катрин, напомнив о данном ему обещании.

Когда Катрин отняла у Питу свою руку и, зардевшись, вступила в круг вместе со своим кавалером, Питу испытал одно из самых неприятных ощущений в своей жизни. На лбу у него выступил холодный пот, в глазах потемнело, он вынужден был опереться рукой о балюстраду, ибо ноги, как ни крепки они были, отказывались его держать.

Что же до Катрин, она, кажется, вовсе не подозревала, что творится в душе у Питу; она была одновременно счастлива и горда; счастлива оттого, что танцует, горда оттого, что танцует с самым красивым кавалером в округе.

Если Питу вынужден был признать, что г-н де Шарни превосходно играет в мяч, то ему и подавно пришлось отдать должное виконту, когда дело дошло до танцев. В ту пору люди еще не начали именовать танцами простую ходьбу. Танец был искусством, которому специально учились. Не говоря уж о г-не де Лозене, обязанном своим благоденствием мастерскому исполнению куранты в королевской кадрили, не один дворянин завоевал расположение двора умением ставить ногу и тянуть носок. В этом отношении виконт был образцом изящества и совершенства; подобно Людовику XIV, он мог бы танцевать на театре, вызывая рукоплескания, хотя не был ни королем, ни актером.

Питу во второй раз взглянул на свои ноги и вынужден был признать, что, если, конечно, эта часть его тела не претерпит кардинальных изменений, победы вроде тех, какие одерживает в настоящую минуту г-н де Шарни, ему заказаны.

Контрданс окончился. Для Катрин он длился от силы несколько секунд, Питу же показалось, что с его начала прошел целый век. Возвратясь, чтобы снова взять под руку своего первого кавалера, Катрин заметила происшедшую с ним перемену. Питу был бледен, на лбу его блестели капельки пота, в глазах стояли слезы ревности.

— Ах, Боже мой! — сказала Катрин. — Что с вами стряслось, Питу?

— Со мной стряслось то, — отвечал несчастный юноша, — что теперь, когда я увидел, как вы танцуете с господином де Шарни, я ни за что не осмелюсь танцевать с вами.

— Пустяки! — возразила Катрин. — Не стоит так расстраиваться, вы станцуете, как сумеете, а мне все равно будет приятно танцевать с вами.

— Эх! — вскрикнул Питу. — Вы это говорите, чтобы меня утешить, мадемуазель, но сам-то я себе цену знаю; я понимаю, что вам всегда будет приятнее танцевать с этим молодым дворянином, чем со мной.

Катрин ничего не ответила, потому что не хотела лгать; однако, поскольку у нее было доброе сердце и она почувствовала, что в сердце бедняги Питу творится что-то странное, она начала оказывать ему многочисленные знаки внимания; увы, даже это не могло возвратить ему утраченной радости и веселья. Папаша Бийо был прав: Питу становился мужчиной, он страдал.