Читаем Анри Бергсон полностью

Эта критика Бергсона «из того же лагеря», критика единомышленника, каким Лосский и Франк считали французского философа, верно характеризует особенности бергсоновской концепции. Хотя еще в «Идее места у Аристотеля» и в «Опыте» Бергсон затрагивал – в применении к пространству – проблему реального и идеального существования, впоследствии он в самом деле не различал, во всяком случае сколько-нибудь четко, эти две формы существования. Поскольку «мыслить интуитивно» означало для него мыслить в длительности, а интеллект действует в сфере пространства, то, следовательно, понятия интеллекта можно считать вневременными, т. е. существующими идеально, а не реально, но сам этот термин – «вневременное» – Бергсон толкует со знаком «минус»: вневременность, с его точки зрения, не достоинство, а изъян, неизбежная черта, обусловленная самой природой интеллекта. Однако как конкретная проблема различение идеального и реального существования у него после «Опыта», пожалуй, нигде не фигурирует. Вместе с тем очевидно, что русские религиозные мыслители упрекают Бергсона именно в том, что не только составило одну из самых оригинальных черт его философии, но и проложило путь к влиятельным в XX веке концепциям времени, – в отрицании вечности как внетемпоральной основы времени. Многие моменты, для Бергсона принципиальные, не встретили понимания у его русских коллег, верных духу религиозной философии, и водоразделом здесь стала именно трактовка времени, из которой вытекают остальные разногласия.

Особенно явственно это прослеживается в концепциях сознания и памяти. В трактовке сознания, психологического времени русские интуитивисты обнаруживают согласие во мнениях. Все они, как и Бергсон, отвергают понимание духовной субстанции как «подпоры» или неизменного субстрата. Так, Лопатин фактически вполне солидарен с Бергсоном, говоря о том, что даже в элементарных данных сознания нужно признать наличие субстанциального элемента, поскольку «всякое самое простое и кратковременное ощущение представляет из себя акт синтеза, объединяющий в себе настоящее с прошлым»[676]. Но сам этот «синтезирующий акт», по Лопатину, не подчиняется закону времени, возвышается над непрерывностью временного прохождения и выражает тем самым сверхвременные отношения, единство и тождество «я». Таким же образом, как сверхвременное единство, понимает сознание и Лосский[677]. Франк увидел заслугу Бергсона в борьбе с «фантастической феерией сознания»[678], представленной в работах тогдашних психологов, сводивших сознание к совокупности отдельных состояний. Однако структуры сознания в изображении Бергсона и Франка, много почерпнувшего из феноменологии и иных современных ему философских течений, различны. Интеллектуальная, эмоциональная и волевая стороны душевной жизни у Бергсона явным образом не разделяются, и Франк упрекал его в этом, считая, что Бергсон чересчур отождествил свободу с «простой недифференцированной слитностью своего elan vital» (с. 198), а потому не утвердил действительную свободу. Проводя детальное различение сторон сознания, в том числе предметного сознания и душевной жизни, Франк отмечал, что именно предметное сознание и знание свидетельствуют о присутствии в душевной жизни «начала сверхвременного света и смысла» (с. 161).

Признавая, что именно Бергсон (наряду с Джеймсом) подчеркнул непрерывный и единый характер сознания, его изменчивость и текучесть, преодолев традиционное представление о субстанции как чисто логическом, абстрактном единстве сознания, Франк возражает Бергсону: динамизм душевной жизни в его понимании не тождествен временному течению, поскольку сознание есть «потенциальная сверхвременность, невыразимый бесформенный материал, из которого создается та сверхвременность, вне которой немыслимо сознание и знание» (с. 90). Формальное единство сознания, благодаря которому жизнь человека от начала до конца образует некое неразрывное целое, есть, по Франку, та сторона души, которая не подвластна времени, возвышается над ним. Франк, как и другие русские интуитивисты, вообще оспаривает бергсоновское понимание самой изменчивости, текучести – сознания ли, или внешней реальности – как субстанциальной, он делает больший акцент на стороне постоянства, вечности.