Разбирая далее «вербалистские» интерпретации его концепции и метода, Бергсон недоумевает по поводу того, что в его философии услышали призыв к «ослаблению духа», обращение к инстинкту и чувству. Ведь он всегда отвергал «легкость», легковесность, поверхностность в отношении к философским предметам и подчеркивал роль духовного, интеллектуального усилия. Усилие, напряжение, концентрация духа – вот термины, которыми Бергсон характеризует свое понимание метода; это подлинные свойства интуиции как рефлексии. В его понимании субстанции как непрерывности усматривали оправдание непостоянства – но «это равносильно мнению, что бактериолог, показывая, что всюду существуют микробы, рекомендует нам инфекционные заболевания, а физик, сводя явления природы к колебаниям, предписывает нам упражнения на качелях. Одно дело принцип объяснения, другое – максима поведения» (р. 110). И когда речь идет не об общефилософских вопросах, а о более конкретных вещах, например о социальной жизни, ни один мыслитель, наделенный здравым смыслом, не станет рекомендовать всегда придерживаться принципа изменений. Он выскажется за устойчивость существующего, подчеркнет, что долг социальных институтов – обеспечить «относительно неизменные рамки для многообразных и подвижных индивидуальных намерений» (ibid.).

Любое действие требует твердой точки опоры, и подобно тому как человеческие чувства и сознание конденсируют первичные колебания материи, превращая их в относительно стабильные вещи, так и институты посредством выдвигаемых ими императивов выполняют функцию стабилизации в обществе. «Конечно, общество эволюционирует в жестких рамках институтов и в самой этой жесткости находит себе опору. Но долг государственного деятеля – следить за переменами и изменять институт, когда на это есть еще время: девять из десяти политических ошибок заключаются в вере в истинность того, что уже перестало быть таковым. Но десятая ошибка, и может быть самая серьезная, состоит в том, чтобы не верить больше в истинность того, что пока еще является таковым» (р. 111). Этим Бергсон, очевидно, отвечает тем его критикам, которые увидели в его концепции питательную почву для идей анархо-синдикализма и подобных движений. У критиков, заметим, все же имелись на то определенные основания, поскольку, какой бы ни была субъективная позиция самого Бергсона, его взгляды, по-своему несомненно революционные, действительно вдохновляли разных по идейным устремлениям людей. Сам философ долго не высказывался в определенной форме по этико-социальным вопросам, а потому в данной сфере оставалась лакуна, которую каждый мог заполнять, как ему заблагорассудится (об этом подробнее – в следующей главе).

Вербализмом, привычкой воспринимать как ясное то, что выражается в понятиях, накопленных в языке, обусловлено, полагает Бергсон, принижение интуитивной точки зрения в философском споре. Критиковать интуитивную философию несложно, это не требует от оппонента особых усилий, поскольку он схватывает не дух, а букву. Такая позиция вполне объяснима: ведь «и у философии есть свои мытари и фарисеи» (р. 42). Это обращение Бергсона к евангельским сюжетам, к тем моментам, где буква выдавалась за дух, а новые истины, возвещенные Христом, искажались и отвергались приверженцами старого, очень примечательно. Бергсон размышляет здесь о трудной судьбе философских идей, того нового, что приносит в мир философ и что не может быть сразу воспринято, понято, оценено современниками. Он никогда не обманывался шумихой, поднятой в начале XX века вокруг его имени, понимал, что новому непросто пробить себе дорогу, – и все же его больно задевали «мытари и фарисеи» от философии.

Сам Бергсон, по его утверждению, «отбросил словесные решения» философских проблем, когда понял, что следует исходить не из общих принципов, а из конкретных фактов, и обнаружил первичное поле опыта во внутренней, душевной жизни. Каждый его труд был свидетельством освоения новой сферы опыта: из его диссертации нельзя вывести взглядов, изложенных в «Материи и памяти», а учение об эволюции было результатом особого усилия, несводимого к прежней концепции[516]. В последних строках «Введения» Бергсон, еще очень туманно, говорит о вопросах, которыми занят и о которых не может пока распространяться, поскольку дал бы тем самым только «видимость ответа». Он даст настоящий ответ, если будут время и силы действительно разрешить эти вопросы. В противном случае – что же, ничего не поделаешь, ведь «никто не обязан писать книгу» (р. 113).

Но такую книгу он все же написал, и к конкретной предыстории этого события мы сейчас и обратимся.

Глава 8

О философской эволюции Бергсона (1907–1928 гг.)