Читаем Анри Бергсон полностью

Но к чему же мы в итоге пришли? Не сам ли Бергсон писал в «Опыте» о том, что между протяженным и непротяженным, качеством и количеством не может быть точек соприкосновения? Теперь же получается, что все различия сглажены и зависят только от степени напряжения сознания. Исследователи искали и будут, вероятно, искать способы преодоления этого противоречия. Но всегда ли это нужно делать? Уже в конце жизни, оглядываясь на свой философский путь, Бергсон в одной из бесед сказал примечательную фразу: «Я писал каждую из книг, забывая все остальные… К сожалению, мои книги не всегда логически связаны друг с другом: так, время “Творческой эволюции” не “состыковывается” с временем “Непосредственных данных”»[230]. Здесь есть, конечно, преувеличение, на самом деле Бергсон хорошо помнил все им написанное. И все-таки обратим внимание на эти слова: мы не раз еще столкнемся с ситуацией «разрывов» в его концепции. Это и понятно: мысль Бергсона тоже претерпела творческую эволюцию, которая потому и называется творческой, что приносит нечто новое; как сказал бы сам философ, здесь в следствиях содержится то, чего не было в причинах. При чтении каждой из его работ нужно иметь в виду контекст ее написания, знать, что именно было предметом его особого внимания в тот или иной период.

В «Материи и памяти» ему оказалось необходимым сблизить, соотнести то, что в «Опыте», при первоначальном подходе, было резко разведено. Поэтому, хотя сам Бергсон выступает против монизма (очевидно, в то время он ассоциировался исключительно с материалистическими концепциями) и характеризует свою позицию как дуализм, к концу книги отчетливо начинают звучать – и это верно замечает Ж. Делёз – мотивы монизма. Выясняется, что материя и сознание не так уж резко отделены друг от друга, что их отличие, раз оно зависит только от меры напряжения, есть различие лишь в степени, а не в природе. И с какого-то момента бергсоновского изложения возникает и постепенно становится все более настоятельным один вопрос. Вернее, их несколько, но фактически они сводятся к одному, приобретая к концу чтения книги вполне отчетливый вид. Что это за длительность Вселенной, о которой шла речь выше? Ведь длительность, как мы знаем, у Бергсона неразрывно связана с сознанием. С каким же в данном случае? Если отношение духа, или, точнее, памяти и материи есть функция не пространства, а длительности, то тоже, вероятно, не длительности только индивидуального сознания, но и какого-то иного сознания, ведь Бергсон уже формулирует эту проблему в общем виде? Что это за память, присущая такому сознанию и представляющая собой саму духовность? С разных сторон все эти недоумения приводят к тому, о чем автор говорит пока в очень отвлеченном виде, – к сверхчеловеческому сознанию, чья длительность и была бы длительностью Вселенной и ослабление которого порождало бы материю. Тем самым получили бы объяснение и некоторые иные не вполне ясные моменты, например вопрос о том, как чистое восприятие становится сознательным: оно действительно было бы таковым исходно, поскольку в какой-то мере принадлежало бы, как и сама материя, духовной реальности. Но Бергсон пока не делает последнего шага. Все это еще впереди.

Подведем некоторые итоги. «Материя и память» стала для Бергсона важным этапом на пути реализации его исходной цели – создания «позитивной метафизики». Эта работа имела для ее автора особое значение еще и потому, что с помощью концепции духовной памяти и роли мозга в познании он хотел показать, что душа, при всей ее связи с телом, в принципе независима от него, а значит, может существовать и после смерти человека. Хотя о доказательстве бессмертия души как такового речь идти не могла, но даже достигнутое было для Бергсона чрезвычайно важно. Данная проблема всегда волновала его: с этим, в частности, был связан его проявившийся еще в Клермон-Ферране интерес к спиритизму и телепатии, в которых он видел экспериментальное подтверждение возможности общения сознаний без посредства тел.