Читаем Англии капец! полностью

– Я не сплю с мужчинами. Я их бью, – мессир улыбнулся ей дерзко и добавил то, что ее интересовало в первую очередь. – Дамы не жаловались. Последний раз их было двенадцать. Сразу. Одна за другой. Было весело.

Катрин не знала, что ответить на такую бесцеремонную и неделикатную прямоту. Но все же решилась продолжить и спросила: "Двенадцать?" "Девственниц. Моя королева, это были девственницы. Жуткий ритуал. Кровь, самоубийства, на глазах восьми тысяч человек", – мессир замолчал, вспоминая ту мартовскую ночь.

И вот теперь она даже рот приоткрыла в изумлении. Верить этому она не могла. Бред же… А мессир продолжал капать ей на мозги своими словами:

– Дикари! За мои заслуги, атланты позволили мне стать повелителем одного графства, можно даже сказать герцогства, для них это не важно. Им важно будет разобраться с Италией. Рим забыл о величии предков. Я нашел свое место в этой жизни. Атланты снисходительно принимают мои слабости, я учусь, это трудно. Иногда бывает неприятно. Дико неприятно. Как тогда. На тебя глазеют тысячи глаз, а надо, – и Зубриков с грустной улыбкой повторил. – Надо, Валуа, надо.

– Ты несносен, граф. Оставь меня. Мне надо подумать. Ты уверен в нашей безопасности?

– О! Моя королева, все будет исполнено к полному твоему удовлетворению. И моему тоже. "Миавракара омдо" – люблю подраться, как говорит один народ дикарей.

Скромно похвалив себя, Лешка раскланялся перед королевой и отправился проверять готовность своих подручных к вечеринке. Настроение у него было замечательное. День задался. День вообще был славный. Предчувствиев полна и приключений ищет задница, ведь вновь пришла она – конец недели – пятница! Атланты жили по семидневке, впрочем, это было вполне в духе европейских традиций.

После весеннего равноденствия отношение корнуольцев к атлантам изменилось. Атланты не стали для них своими. Корнуольцы просто приняли в свою жизнь перемены. Это было хорошо. Ребят уже ничто не держало в Англии. По итогам кампании они выделили легионеров достойных для продвижения по службе. Не все же самим тащить? Пусть привыкают к административной работе, подростки. Зубриков воображал, как он поедет в Париж, поиграется в "Дартаньяна". И миледи этой еще устроит бяку! Испортила такой шикарный пурпуэн, приходится в плащ закутываться, что за женщины пошли? Чуть что, сразу за ножи хвать – и норовят до печени достать.

Лешка кивнул Николаю и Алому, дел предстояло много. Вывести королеву на вечеринку, где весь дресс код – навозом пахнущих народ, дело суетное. Зато будет весело.

* * *

Катрин лежала в постели, не могла заснуть, стоило закрыть глаза, как еще ярче вставали перед глазами события этого вечера. Сначала граф предложил ей одеть народной платье. Она была готова устроить скандал, но стоило прикоснуться к тонкой шерстяной ткани, как слова возмущения сменились восторгом. Платье было простейшего кроя, но его прикосновение к телу было нежным, мягким, ласкающим теплом и пахло от платья свежим запахом трав и цветов. И простой плащ с капюшоном, и плат на волосы, все было из отличной ткани, из такой она бы с удовольствием заказала и себе пошить наряд. Граф тоже был одет невзрачно, скромно и просто. Она вдруг поняла, что его взлохмаченные волосы совершенно скрывают его происхождение среди простолюдинов. Лохматый какой-то обаятельной взъерошенностью, зубоскалящий, мессир чувствовал себя как рыба в воде среди горожан. Он громко выкрикивал похабные шутки, насмехался, колотил по плечам встречных, без меры пил из их кувшинов пиво, сам всех угощал своим пивом. Болтал о всякой всячине. Катрин вдруг поняла, что этот граф очень хорошо знает жизнь простых англичан. Он отплясывал с ними дикие поскакульки, которые нельзя было назвать приличным словом "танец", горланил дурацкие песни и сам завел парочку таких, что народ похохатывал, а у нее покраснели щеки от смущения. "Ой, не надо меня называть подлецом, не виноватый я, не виноватый я! Все бабы раком для меня на одно лицо, одинаково и не лохматое!" Ругался он страшно, обидно, но дерзил так хитроумно, что обиженные не всегда понимали, что их оскорбили. Граф даже сыграл с бродячими менестрелями на виоле, и громко потом возмущался качеством инструмента, о чем-то спорил с музыкантами, писал им слова новых песен и помечал нотами.