Пока одна часть семейства Кондратьевых выясняла отношения, Лушка рассказывала другой части этого семейства – и Кондратьевых, и Ангеловых, все они пришли в гостиную директорского флигеля, – что произошло на собрании санаторского коллектива.

– Ну, Петька, ну братец единокровный! – воскликнула Оля. – Вот правильно, что я с ним и в детстве водиться не хотела. Знала, что он себе на уме.

– Как ты могла это знать, если с ним не водилась? – заметил Семен. – К тому же он уже сто лет как отсюда уехал. И вообще, что вы панику поднимаете? В конце концов, санаторий действительно нуждается в капитальном ремонте. И если кто-то имеет возможность его сделать…

Главврачом он, конечно, уже не был, но продолжал консультировать больных, поэтому был в курсе санаторских дел.

– Да не будет здесь никакого санатория! – воскликнула Лушка.

– Глупости, – поморщился Семен.

– Вы бы слышали, как он сказал: «Теперь здесь все буду решать я».

– Да-а… – покрутила головой Оля. – Купил себе Лопахин вишневый сад!

– Но кто вам сказал, что он санаторий закроет? Не может этого быть.

– Может, Сеня, – впервые с начала разговора подала голос Вера.

– Почему ты уверена? – не понял тот.

– Потому что я это дважды пережила. Не может быть, чтобы Ангелово у нас отобрали!.. А они отобрали. Не может быть, чтобы музей закрыли!.. А они закрыли. Теперь санаторий закроют. И… все кончится.

– Нет, подождите, – возмутился Семен, – вы представляете, что такое закрыть государственное лечебное учреждение? А оборудование? А люди?

– Люди – это последнее, что их когда-нибудь волновало, – сказала Вера. – Ты лучше подумай, где мы с тобой доживать будем.

– Ну уж до этого-то не дойдет, – заметила Оля.

– Дойдет, – возразила Вера.

– На это Петька не способен.

– Люди способны на все. А уж Петр Кондратьев точно, – твердо сказала Вера.

Глава 3

Мебель из главного корпуса выносили с самого утра, а все никак не заканчивались кровати, тумбочки, столы, стеклянные шкафы для лекарств… Рабочие, которые этим занимались, с виду были натуральными бомжами, и по парку разносились какие-то совсем уж неандертальские их возгласы.

– Петр Степанович, с электросетями просто караул. Думаю, придется переподключать.

Петр Кондратьев задержался возле уже открытой дверцы своего «Мерседеса» и окинул изучающим взглядом мужчину, который обратился к нему с этим заявленим. А, инженер это, вспомнил Петр. На пятом десятке. Из тех, кто происхождение имеет самое простое, но выучился и всего, что имеет, достиг собственным усилием. Кондратьев относился к таким с приязнью – сам был такой.

– Василий… как тебя? – попытался припомнить он.

– Иванович, – ответил инженер. – Лютиков.

– Василий Иваныч, ты специалист – ты и думай, что куда подключать. Не можешь решить, что ли?

– Решить-то могу. А смету с кем согласовывать?

– По всем вопросам – к Антону Петровичу Кондратьеву.

– А где он? – поинтересовался Лютиков.

– Вечером подъедет. – Петр кивнул в сторону гомонящих рабочих. – Когда жилье для него обустроят.

– Рабочие оставляют желать лучшего, – заметил Лютиков. – Квалификация у них нулевая.

– Из Германии, может, рабочих подвезти? – хмыкнул Петр. – А платить им ты будешь? Какие есть, с теми работай. Бывай!

Он хлопнул инженера Лютикова по плечу и сел в машину.

– Понятно, – усмехнулся тот, когда «Мерседес» скрылся за поворотом аллеи. – Канарейку за копейку, чтобы пела и не ела.

И направился к разоренному особняку.

Как и было обещано Кондратьевым-старшим, Антон Петрович появился в Ангелове вечером. Подъехала к парку «Газель», он вышел из нее и сказал водителю:

– Вещи к главному корпусу везите.

– А ты куда, Антоша? – высунулась в окошко мать.

– Никуда, – мрачно буркнул он. – По парку прогуляюсь.

– И правильно, сынок, – закивала та. – Оглядись, что тут и как.

– Да плевать мне, что тут и как! – взорвался Антон. – Завтра в Москву вернусь.

– Да как же, сыночек?

– Да так же! Дворником устроюсь.

Антон вошел в ворота и сразу свернул с аллеи на тропинку. Валентина вздохнула, провожая его взглядом.

«Канарейки за копейки» между тем проводили досуг возле вагончика, в который их поселили на время работ в бывшем санатории. Теперь, к вечеру, только один из них, самый щуплый, был способен на осмысленное действие – он и кошеварил у костра, все остальные выпивали.

– Ну чё, готово? – поторопил его товарищ, громила с бессмысленными глазами. – Закусить пора!

– Подождешь, – огрызнулся щуплый. – Эт тебе не собаку жарить.

Трудно было ожидать особой чувствительности от человека такого вида, однако от упоминания о жареной собаке громила издал утробный звук и под общий хохот бросился, ломая кусты, в темноту парка.

Когда, вытирая рот, он выбрался из кустов на неширокую аллею, то чуть не столкнулся с девчонкой. То есть не с девчонкой – она выглядела уже достаточно взрослой, чтобы привлечь его внимание.

– Ой! – отшатнулась девчонка.

– Ты чего? – спросил громила.

– Ничего.

Не орет. Похоже, не боится. А красивая! Глазищами здоровенными сверкает, и волосы такие… Распустила Дуня косы!

– Не спеши, красивая, – осклабился громила и схватил девчонку за руку. – Пошли со мной!