Читаем Аморизм (СИ) полностью

Робеспьер неукоснительно соблюдал закон. Демулен оказался под судом, который ожидаемо должен был вынести смертный приговор. За мужа пришла хлопотать жена. Взывая к милости, она показывала Робеспьеру газетные статьи мужа, восхваляющие террор и революцию. По закону это тоже было преступлением против революции (защищала преступника и проявляла сочувствие к врагу народа). Робеспьер снова соблюдает закон. Демулен с женой отправляются на плаху.

Рассказывают, что когда диктатор подписывал смертные приговоры друзьям, он плакал. За это Пушкин впоследствии назовет Робеспьера сентиментальным тигром, а Герцен напишет, что он ступал в кровь, но кровь не марала его.

Когда Эбер, лидер парижской бедноты, добился закона, устанавливающего копеечные цены на товары первой необходимости, во Франции начались проблемы. Производители и продавцы этих товаров физически не могли следовать закону, так как это означало бы работать себе в минус. Крестьяне прекращают поставки, а рынки торговлю.

Начинается голод и бандитизм. Строгие меры в этой ситуации не дают результатов. Когда человек перед выбором: или умирай с голоду, или отнимай у того, у кого есть что отнять, и умрешь, если тебя поймают, перед неизбежной и вероятной смертью он делает выбор в пользу возможной.

Чтобы карательная машина успевала обрабатывать поток нарушителей, Робеспьер упрощает следствие и судопроизводство. Но машина снова не справляется, и адвокат снова упрощает. В итоге предварительное следствие, защита в суде и обжалование приговора отменяются вовсе.

При такой системе исчезает понятие «подозреваемый». Обвинение в преступлении само по себе было доказательством преступления. Проще говоря, человека по доносу сразу арестовывали, никакого расследования не проводилось, дело передавали в суд, где он имел статус подсудимого. На суде не было никакой защиты, а мягкий приговор бросал тень подозрения на судью. Потому в тот период выносились практически сплошные смертных приговоры. Так как обжаловать приговор было нельзя, его сразу исполняли. Так донос стал инструментом сведения личных счетов.

Гильотина работает без остановки. О ее скорости можно судить по тому, что запах в районе ее работы был как на скотобойне. Собственники недвижимости в этих районах жалуются на падение цен. Но и при такой скорости она не справляется с потоком приговоренных. Революционеры думают об оптимизации процесса, и находят выход: топить приговоренных к смерти баржами.

Террор из чрезвычайной меры превратился в банальность, обыденную практику, инструмент обогащения, злоупотребления и расправы с конкурентами. Казни стали насколько привычными, что появились женщины, занимавшие самые удобные места перед гильотиной. Они вязали чулки в ожидании следующей партии приговоренных к смерти, за что их прозвали трикотессами.

Осенью 1793 года был принят «Закон о подозрительных», дававший право комитетам парижской бедноты сажать любого в тюрьму без объяснения причин, а имущество конфисковывать и распределять среди нуждающихся. Подозрительных, т.е. богатых, сажали целыми семьями, от младенцев до стариков. Каждый месяц людей арестовывали и казнили тысячами.

В начале 1794 года Робеспьер выступил в Конвенте с докладом «О принципах политической морали», где заявил: «В создавшемся положении первым правилом вашей политики должно быть управление народом — при помощи разума и врагами народа — при помощи террора».

Если до этого закона за сочувствие врагам революции осуждались аристократы, то теперь под нож идут простые французы, чьи родственники были казнены за неосторожное слово, а они по ним скорбели. Сестры осуждались за оплакивание братьев, жены приговаривались к смерти за траур по мужу. Все они определялись врагами народа контрреволюционерами.

Пиком террора является арест Дантона. Когда друзья предупредили его о готовящемся аресте, он не поверил. Когда показали доказательства и предложили бежать, он ответил: «Родину нельзя унести на подошвах своих башмаков!». Далее заявил, что не станет ни с кем сражаться, «потому что и так уже пролилось слишком много крови» (тут он занимает позицию русского Корнилова).

Дантон был слишком уверен в своем авторитете, и считал, что популярность его защитит. Он сказал: они не посмеют. Они посмели. В тюрьме он ходил из угла в угол и говорил: «революция пожирает своих детей». В зале суда сказал: «Год назад я предложил учредить этот Революционный трибунал, теперь я прошу прощения за это у Бога и у людей!». Когда его везли на казнь мимо дома, где жил Робеспьер. Дантон крикнул: «Максимилиан, скоро ты последуешь за мной!».

После казни Дантона в атмосфере повис дух упадка. Революция, пожравшая десятки и сотни тысяч людей, стала похожа на обожравшуюся змею, впадавшую в сонное состояние. Во Франции не было человека, который мог бы объяснить, ради какой цели все эти ужасы. Общие слова про счастье народное и всемирную справедливость больше не воспринимались. Росла уверенность, что это не реальность, а кошмарный сон, и пора проснуться. Безумие не может так долго продолжаться.