Фёдор Иванович припомнил слушателям слова философа Бертрана: случай — антитеза любого закона. И если кто утверждает, что исход события определяет случай — он просто признаётся, что не имеет представления, как этот исход определён.

— Понтёр якобы имеет стратегию, — говорил граф, — но на деле просто пытается обмануть непостижимую случайность — или переманить её на свою сторону. Кто знает, выходя к барьеру на дуэли, чей нынче случай? Дуэлянты меряются удачей; ты норовишь влепить другому пулю раньше и точнее, чем он влепит тебе. Так и понтёр всегда надеется, что его карта убьёт карту банкёра. Вот почему игра — чертовски, чертовски и ещё раз чертовски захватывающая штука!

Мужчины помолчали, обдумывая пылкую речь Фёдора Ивановича и смакуя отменные сигары, которыми угощал их князь NN. Тишину нарушил Огонь-Догановский.

— Я много наслышан о вас, граф, — сказал он и поднялся. — Вы, говорят, опасный соперник во всём, за что ни возьмётесь. Из пистолета стреляете превосходно. Фехтуете не хуже короля рапиры Севербека. На саблях рубитесь просто мастерски… Неудивительно, что игра так же близка вам, как и поединок. А о хладнокровии графа Толстого и у барьера, и за картами рассказывают совершенные чудеса. Так не угодно ли вам будет сыграть? Не в ломбер, а по-настоящему?

— Господа, господа, вы же знаете… — подал голос князь.

Его лучшие годы пришлись на царствование Екатерины Великой, которая запретила азартные игры. Конечно, порою князь тайком шалил в картишки, как и все в свете, однако внешние приличия старался соблюдать. Большая игра — дело серьёзное. К тому же по заведённому в столице порядку банкёр — всегда хозяин дома. А банковать противу закона в планы князя отнюдь не входило.

— Я люблю смотреть, когда играют. Игра занимает меня сильно, — признавался он, — но я не склонен жертвовать необходимым в надежде приобрести липшее. Да и возраст…

— Само собой, князь, я приглашаю графа к себе, — учтиво кивнул хозяину Василий Семёнович.

— Могу ли я тоже воспользоваться вашим приглашением? — спросил Фёдор Петрович, но кузен положил тяжёлую руку на его плечо.

— Где уж нам, дуракам, чай пить, — начал он с любимой присказки. — Оставь, дорогой мой. Для большой игры в тебе маловато истинной веры. Отсюда и предрассудки твои: возвращаться — плохая примета, и баба плоха с пустым ведром, и чёрная кошка через дорогу… Игра не для тебя! Есть люди, которым роковая сила сулит неминуемый проигрыш. А с ней не поспоришь. Ты, брат, обречён. Начни с самим собой в карты играть — и то продуешься дотла!

Гости рассмеялись. Фёдор Петрович сконфузился — тем более что Фёдор Иванович был кругом прав.

— Так что же, граф, когда поедем? — спросил Огонь-Догановский.

— Немедля! — решительно потребовал Толстой, и они с Василием Семёновичем откланялись.

Глава IV

Гладь Фонтанки сияла золотом.

За ночь ветер прогнал тучи, и погода выдалась на загляденье. О вчерашнем дожде с утра ещё напоминали лужи, стоявшие на мостовых, но к полудню они высохли. Умытый и залитый ярким солнцем Петербург превратился в редкую картинку и стал походить на Северную Венецию: именно таким сто лет назад задумывал его основатель, государь Пётр Алексеевич.

Проезжая в экипаже по набережной, Фёдор Петрович Толстой довольно жмурился: парад столичных фасадов радовал глаз художника. Время перевалило далеко за полдень, когда граф отправился навестить кузена — ему не терпелось узнать о ночной схватке за карточным столом.

— Chi sa il gioco non l’insegni, — задумчиво сказал Фёдор Иванович вместо приветствия, — правы итальянцы: кто знает игру, тот пусть не берётся ей учить.

Он полулежал на диване, спустив одну босую ногу на пол, и курил длинную трубку. Дым вытягивало в распахнутую балконную дверь, но, судя по спёртому воздуху, трубка эта была далеко не первой.

Вид Фёдор Иванович имел неважный: красные глаза, всклокоченные кудри, поникшие бакенбарды… После бессонной ночи он явно не отоспался. Меж распахнутыми лацканами халата поблёскивал съехавший набок образ святого, из-под которого виднелась татуированная на груди птица. Граф глядел в потолок и, не ответив на приветствие кузена, спросил:

— Ты помнишь, что такое Коцит?

— Э-э… ледяное озеро в загробном мире.

— Озеро или река?

«Божественную комедию» они читали ещё в пору учёбы в кадетском корпусе, но впечатлительный Фёдор Петрович к литературе такого рода относился с большим вниманием.

— Коцит был рекой слёз у Вергилия, а у Данте всё-таки озеро, — сказал он и на миг задумался, припоминая. — Per ch ’io mi volsi, e vidimi davante e sotto i piedi un lago cheper gelo avea di vetro e non d ’acqua semblante — я огляделся и увидел под собой озеро, застывшее от холода подобно стеклу… Говори же, что случилось!

— Видишь, подзабыл… — Фёдор Иванович произносил слова непривычно медленно и раздумчиво, иногда глубоко затягиваясь и выпуская облако ароматного дыма; он по-прежнему глядел в потолок. — Точно, Данте. Обманувший доверие окажется в аду и будет вечно стоять, вмёрзший по пояс, в ледяном озере Коцит.

Фёдор Петрович занервничал.

— Ради всего святого, что случилось?