По прошествии времени Тайная канцелярия стала называться Тайной экспедицией, но суть свою сохраняла. Наконец, воцарившийся Александр Первый создал Министерство внутренних дел, а Тайную экспедицию запретил. Но люди-то остались! Сыскари и проныры, которые куда угодно доберутся и кому угодно до печёнок достанут; которые работали теперь на общую полицию… Из них был и ночной гость Фёдора Ивановича.

— Не порадую, ваше сиятельство, — развёл он руками. — Виноват. Нет её нигде, как сквозь землю…

Вслед за графом он взглянул на портрет девушки, который словно ожил под колеблющимся пламенем свечей.

— Старались мы, — добавил сыскарь, — истинный крест, старались, все ноги посбивали. Пропала без следа. А времени, ой, мало…

— Что ж, любезный, дело наше с тобою кончено, — вздохнул граф. — Получи, что причитается, и ступай с богом.

Он кивнул в сторону стола, на котором лежали загодя приготовленные деньги, и снова встал за конторку. Было ещё несколько человек, которым Фёдор Иванович собирался написать. Однако, взяв в руки перо, он так и не вывел больше ни одной буквы.

Сыскаря граф нанял и пустил по следу сразу же, как только появился в Петербурге. Сроку дал месяц, но три недели позади, а результата нет.

Пашенька, Пашенька, цыганская певунья и плясунья, которую занозой носил он в сердце все годы скитаний; память о которой не дала ему сгинуть в далёких краях… Не нашли Пашеньку. И времени на поиски больше не осталось.

Граф поглядел на письма, лежащие у ног. Недолго подумав, сгрёб все до единого и швырнул в камин. Вышколенный Стёпка с вечера заготовил растопку — мало ли что удумает барин? — дрова мигом занялись, и скоро исписанные бумаги уже корчились в огне.

Прощальные письма — чушь это всё. С кузеном Фёдор Иванович, можно считать, попрощался. А больше, на самом-то деле, никому ничего говорить не надо и не хочется: кому надо, тем Фёдор Петрович безо всяких писем скажет, что надо. Был в целом свете лишь один человек, действительно близкий… Пашенька, Пашенька… Вот с кем увидеться бы хоть на минуточку и хоть бы словечко успеть сказать перед смертью! Но раз не найти её, не поговорить с ней — к чему все остальные слова? Пусть горят синим пламенем!

Экий фортель выкинула судьба… Всего два дня назад в этой же комнате он дразнил двоюродного брата, который собирался пустить себе пулю в лоб, чтобы избежать позора!

Дразнил и потешался, потому что спас от дуэли — и от бесчестья. Его спас, а вот себя не уберёг. И всё же иначе быть не может. Ни тихоня Фёдор Петрович, ни тем более удалой Фёдор Иванович никогда не запятнает честь фамилии.

Чертовски обидно вот так уходить из жизни в неполных двадцать пять лет! Глупо, бесславно… Но никогда про графа Толстого не посмеют написать на позорной чёрной доске. Никогда! Карточный долг, какой бы подлостью чужой ни появился, — это долг чести. Тот, кто не может заплатить, обязан умереть.

За окнами светало. Граф выложил на стол тяжёлый плоский ящик, щёлкнул замками и откинул крышку. Внутри на бархатных ложах, изогнувшись серебристыми рыбами, удобно устроилась пара дуэльных пистолетов. Фёдор Иванович вытащил один, привычно вскинул и прицелился. Вот ведь игра фортуны! Спасая кузена, из этого «лепажа» он позапрошлой ночью свалил индюка-британца. А теперь из него же придётся прострелить себе голову, в которой крутятся обрывки воспоминаний последних лет…

…или сердце, в котором занозой по-прежнему сидит — Пашенька.

Часть вторая

Санкт-Петербург, май — июль 1803 года

Глава I

Май в Петербурге и его окрестностях — пора чудесная…

…когда бы не распутица. Уж казалось бы, самая наезженная дорога Российской империи, что соединяет столицу с Москвой, должна быть идеальной в любое время. Но нет! Поэтому в один из первых майских дней тысяча восемьсот третьего года тяжёлый экипаж князя Львова тащился еле-еле, перемешивая колёсами весеннюю грязь.

Солнышко пригревало, и в закрытом экипаже было душно. Однако стоило опустить стекло, как ворвавшийся студёный ветерок быстро напоминал о том, что ещё весна, а не лето, что Петербург на полтыщи вёрст севернее Москвы и что совсем рядом хмурится Балтийское море.

Князю перевалило за шестьдесят, неблизкие переезды давались ему всё труднее. Прошло то время, когда Сергей Лаврентьевич вместе с великим Суворовым крушил неприятеля на полях Европы, водил своих молодцов в атаку на Очаков и штурмовал неприступный Измаил. О былых подвигах генералу от инфантерии напоминали теперь только раны да болезни. Как ни устраивался он на подушках сиденья, как ни кутался в пледы — всё было неудобно. Сергей Лаврентьевич старался дремать, обманом успокоив усталое тело, и тешил себя мыслями о скором прибытии в Петербург.