Читаем Аманда исчезает полностью

Пастор невесело улыбнулась. «Каждый считает, что у него дар», – подумала она.

– Необычные вещи… Дар… Молли, вы меня пугаете! В чем именно заключается ваш дар?

– В видениях. Наверное, так их надо назвать. Они приходят утром, на грани сна и бодрствования. А еще рядом с теми местами, где случилось страшное или вот-вот случится… – Карие глаза Молли молили о понимании.

Пастор Летт изобразила внимание:

– Пожалуйста, продолжайте!

– Реальную картину я вижу или нет, понять трудно. – Молли опустила голову, будто смущенная своим признанием.

– Таких способностей, как у Родни, я не встречала ни у кого. Молли, ваше прошлое, сомнения и тревоги явно мешают вашему настоящему, – проговорила пастор Летт.

– Нет, по-моему, дело не в этом…

– Малышом Родни частенько рассказывал мне о том, что произойдет в будущем. Поначалу я пропускала его слова мимо ушей, но, когда подросла, стала обращать внимание и поняла, что предсказания Родни сбываются.

– Так Родни впрямь видел будущее?

Пастор Летт кивнула:

– Он знал подробности катастроф, о которых никогда не слышал. От предсказаний он ничего не выигрывал. – Пастор внезапно наклонилась и заглянула Молли в глаза. Она была рада, что может поделиться секретами брата, хоть чуточку облегчить свое бремя. – Не представляю, как у вас, но видения Родни всегда сбывались. Даже оторопь брала. – Пастор глубоко вдохнула, решив рассказать то, что много лет назад никто даже не попытался понять. – Когда Родни было четыре, он проснулся в слезах. Шестнадцатого июня – дата запомнилась, ведь после каждого утреннего плача Родни я молилась по сорок восемь часов, чтобы не произошло ничего страшного. И так много лет подряд, даже когда была молоденькой. В тот день Родни носился по дому и вопил: «Взорвется большая бомба!» Потом бедняга забился в подвал и просидел там целые сутки. На следующий день, семнадцатого июня 1967 года, Китай провел испытания своей первой водородной бомбы. Родни еще долго боялся, что китайцы сбросят бомбу на нас. – Пастор Летт замолчала, вспоминая, как плакал перепуганный Родни и как родители пытались его успокоить. – Лет в пять он донимал нас рассказами, что двадцатого месяца на Луну ступит человек. Чушь несусветная, решили мы с родителями, а Родни долдонил свое: «Двадцатого месяца на Луну ступит человек». Мы чуть с ума не сошли, но двадцатого июля 1969 года он влетел в гостиную и объявил: «Вот, человек правда ступил на Луну двадцатого месяца!» Заметьте, телевизора у нас в ту пору не было: родители считали, что от него одно зло. – Пастор Летт рассмеялась. – С Родни было именно так. Если он что-то знал, то наверняка.

Молли пришла в восторг от рассказа.

– Представляю, как тяжело нести это бремя в одиночку!

Пастор в упор посмотрела на Молли. «Не жалость, а капля понимания, наконец-то…»

– Да, тяжело. Но я любила его, очень любила. Родители не воспринимали Родни всерьез. Никто даже не попытался разглядеть, что стоит за его фантастическими заявлениями. – Голос пастора зазвенел от злости. – А сейчас кажется, что его вообще не существовало. Родни забили и забыли – ужас, правда? Никто не думал, что он был человеком, сыном, братом. Его забили до смерти и бросили, считая, что избавили город от… чудовища… Извините… Я не могла защитить бедного Родни в детстве – и в тот страшный день тоже не смогла. – Пастор Летт встала и постаралась взять себя в руки. – Околесицу он тоже часто нес. Порой эта околесица мучила моего несчастного брата и раздражала меня.

Ханна бесцельно бродила по конюшне. С тех пор как она вместе с другими горожанами принимала участие в поисках Трейси, ей было не по себе. Запах опавшей листвы и испуганные лица добровольцев – всеми владел страх, что девочка найдется бездыханной, – оживили и разбудили воспоминания, которые Ханна старательно сдерживала; воспоминания, которые в любой момент могли ввергнуть в панику и выдать ее секрет. Ханна надеялась, что страшные мысли ее не настигнут – она справит нужду и как ни в чем не бывало вернется к группе, – но воспоминания выплеснулись грустью и смятением. А еще с каждой секундой нарастал гнев. Ханна боялась, что этот гнев ее выдаст. Она закрыла глаза и провела рукой по грубой стене конюшни, отгоняя воспоминания – вечерняя прохлада, драка, отчаяние, – ах, то отчаяние! По щекам потекли слезы. Ханна вытирала их рукавом толстого шерстяного свитера, царапавшим лицо. Внезапно ее пронзило острое чувство вины. Ханна опустилась на корточки, взглянула на аппалузского коня Хантера, прочла упрек в его влажных глазах и закрыла лицо ладонями. Из груди рвались душераздирающие всхлипы, казалось, сердце вот-вот остановится. Она знала, что совершает ошибку! Она нарушила правила, нарушила принятые в обществе нормы и теперь страдала. «Но ведь она была моей! Не их, не его, а моей!» Ханна повалилась на бок, ударившись головой о деревянное стойло.

– Будь ты проклят, Чарли! – крикнула Ханна, напугав коня.

Она била кулаками по бетонному полу, пока не затряслись руки, потом затихла, дождалась, когда прекратится дрожь.

– Прости, детка! – шепнула она, глядя в потолок. – Пожалуйста, прости меня!