Заслуживает внимания еще одна встреча — с двумя рыжими телятами, которые “разлеглись на самой середине дороги. Один из них поднялся, меланхолически посмотрел на приближающийся “Москвич” и спокойно повернулся задом.

Я возмутился, — это уже походило на наглость.

Тихонько, на тормозах, я подкатил к теленку и легко толкнул его радиатором. Он повернулся, некоторое время недоуменно разглядывал меня своими прекрасными телячьими глазами с черными ресницами и, не торопясь, отошел на обочину, обиженно помахивая чумазым хвостиком”.

Контраст этого описания со словами “возмутился”, “наглость” — разительный, ибо такой “портрет” теленка — самое настоящее объяснение в любви.

Впрочем, не только в каждое проявление жизни влюблен автор. Вон он характеризует свою машину, на которой собирается в поход. Поначалу М.Михеев объективен: “Мотор у “Москвича” слабенький, кабина тесноватая, широкие крылья придают ему лопоухий Добродушный вид. Но работяга он на редкость усердный и ни разу не подвел в дальних поездках…”

Стоп! — как незаметно с технических данных автор переходит к внешности “Москвича”, почти “очеловечивает” его упоминанием о лопоухости и добродушии. а затем… затем рассказывает, как на трудных дорогах “его чугунно-алюминиевое сердчишко начинало глохнуть от перегрузки, а хрупкие косточки скрипели от напряжения. Следы таких дорог видны на его боках, у него нет ни одного целого, не мятого крыла, но я привязался к “Москвичу”, как к живому существу (курсив мой — Ю.М.), и не променяю сейчас даже на мощную комфортабельную “Волгу”.

Так пишут не о машине, а о живом существе, которое очень дорого — ведь равнодушное ухо не услышит стук глохнущего от перегрузок сердчишка и скрип хрупких косточек.

Восприятие машины как чего-то живого, одушевленного сыграет еще свою роль — мы убедимся в этом, когда погрузимся в фантастику Михаила Михеева.

Кстати, такое ощущение техники — очень современно, оно характерно для последних десятилетий XX века, раньше человек воспринимал машину как нечто отчужденное от него.

Говоря о книге “Дорога идет на перевал”, нельзя не заметить влюбленность автора в Горный Алтай, которая пронизывает ее от первой до последней строки. “Горы всегда нравились мне больше, чем спокойные ландшафты. Я не ахаю, не восхищаюсь ими вслух. Я воспринимаю Алтай бездумно, как бы слушая музыку”, — замечает писатель.

ФАНТАСТИКА МИХАИЛА МИХЕЕВА

Гармоничный, добрый мир открывается в фантастических рассказах М.Михеева.

“Гармоничный, добрый”, — написал я, и сразу же заспорил сам с собой. Какой же гармоничный, какой же добрый, если бушуют в его рассказах стихии, если умирают планеты, если возникает угроза близкой гибели? Из нескольких миллиардов населения Планеты спаслись лишь считанные десятки людей (“Сделано людьми”); жестокое равнодушие одного человека приносит людям неисчислимые беды (“Злой волшебник”); нежелание (или неумение) задуматься над последствиями собственных поступков чуть не приводит к смерти все живое на Земле (“Бактерия Тима Маркина”); даже мальчишка-школьник едва не уничтожил робота, спасшего жизнь ему и его одноклассникам (“Школьный уборщик”)… Этот невеселый перечень можно продолжить.

Да и могут ли быть гармоничными и, тем более, добрыми рассказы, если в душах героев свирепствуют страсти — далеко не всегда положительные, если сшибаются мнения и позиции. А там, где происходит схватка, идиллий быть не может.

Это верно.

И все-таки на редкость добрый мир встает перед нами на страницах михеевской фантастики. Да, человечество Планеты на краю гибели, но все-таки жизнь торжествует — умные и заботливые роботы привели через космические бездны корабль с уцелевшими людьми на другую планету, и перед пришельцами раскрывается прекрасный мир, сулящий процветание.

Да, талантливый микробиолог Тим Маркин ради одного любопытства выводит новую бактерию, и это может вызвать роковые последствия. Но, к счастью, все заканчивается благополучно, и жизни на планете Земля открытие Тима Маркина не угрожает.

Да, неожиданное коварство школьника Квазика Бухова могло повлечь за собой непоправимое, но совесть побеждает, правда одерживает верх, и сам Квазик честно признается в своих проделках.

Вот это-то торжество доброты, побеждающей злое начало, и придает рассказам М. Михеева светлый колорит, который позволяет говорить о переполненном острейшими конфликтами, но гармоничном в своей основе мире. Ведь понятие “гармоничный” не означает отсутствие противоречий между ночью и днем, зимой и летом, злом и добром.