Как учила книга, он остановился на девяносто девятом повторении и открыл глаза. Пламя свечи слегка колыхалось сквознячком, тянувшим от окна. У него кружилась голова, и он плохо понимал, где находится, но чувствовал, как в нем растет сила. Он подошел к кровати и вытащил из-под нее черную книгу; для уверенности он еще раз прочел ее название, выложенное странным шрифтом: «Великий Гримуар магических обрядов и церемоний».

Дэниел открыл книгу на заранее отмеченном месте и громким шепотом стал читать вслух:

Встав на стул, он снял со шкафа коробку и опустил ее на пол. Из нее он извлек чулок своей матери и ее фотографию. И то и другое он положил на черную ткань перед свечой. Обратившись к другому разделу книги, где он оставил бумажную закладку, Дэниел поднял свечу и, снова бормоча слова проклятия, дорожкой расплавленного воска со всем старанием воспроизвел символ перевернутого креста, изображенный на странице, — сначала на чулке, а затем на лбу фотографии матери.

Теперь, как того требовала книга, предстояло трижды позвонить в колокольчик. Но ему пришлось проигнорировать это указание: он лелеял надежду, что обряд сработает и без него. Вернувшись на стул, он опустил коробку из-под пирожных с дырочками, которые он провертел в крышке.

Дэниел осторожно, на пару дюймов, приподнял крышку и заглянул в коробку.

— Привет, мой маленький друг, — прошептал он. — Как ты? В порядке? Ну, ты молодец!

Два испуганных глаза блеснули ему в ответ. Его уже однажды укусили, но он не испытывал злобы к своему обидчику.

— Успокойся и ничего не бойся, я просто собираюсь тебя вытащить. Я люблю тебя, честное слово! — Он натянул на руку толстый шерстяной носок, снова приоткрыл крышку, сунул туда руку и крепко ухватил кролика.

Тот стал отчаянно дергаться и извиваться, и Дэниел едва не уронил его.

— Расслабься, приятель, мы же будем хорошими друзьями, ты и я, мы точно будем!

Не стоит убивать это создание! Оно должно оставаться в живых, подумал он, поглаживая по головке, чтобы успокоить его. Он поднес кролика к окну и теперь держал над чулком своей матери, разложенным на черном полотне. Дэниел снова шептал эти самые важные слова и, глядя на фотографию матери, собрался изо всех сил.

Затем, свободной рукой взяв свой член, он выдавил несколько капель мочи — сначала на чулок, а потом брызнув на фотографию. Кролик снова стал отчаянно биться. Дэниел взял его покрепче, держа в футе над фотографией, и прошептал:

— Все хорошо, ты молодец, все хорошо, успокойся, я крепко люблю тебя!

Затем он взял свой нож, приложил лезвие к горлу кролика и с силой провел им, стараясь не всаживать слишком глубоко и не порезать себе руку. Он решительно повернул лезвие и резко провел его вниз к сердцу животного.

Капли ярко-красной крови брызнули на чулок матери. Кролик дернулся, перестал сопротивляться, и капли крови превратились в тонкую ровную струйку, которой сопутствовали черные капли содержимого желудка.

Этой струйкой крови он описал круг на чулке матери, затем перевернутый крест на ее лбу и громким шепотом с нескрываемой ненавистью произнес проклятие. После чего вернулся в центр круга, закрыл глаза и сконцентрировался. Теперь он видел перед собой только изображение лица матери. Ее головы.

Несколько мгновений спустя он услышал звук, который сначала принял за завывание сирены воздушной тревоги, запомнившемся лице со времени войны: низкий глубокий стон, он постепенно поднимался до визгливого вопля. Он длился с минуту, может, больше, и у него пошли мурашки по всему телу. Затем раздался еще стон. И еще один. И сдавленный крик боли.

— Моя голова! Голова! Голова! — Голос его матери. — Оу-у-у! Оу-у-у! Оу-у-у! О господи, сделайте что-нибудь! О, пожалуйста, помогите мне, кто-нибудь, помогите мне, пожа-а-а-луйста! Помогите! Помогите! На помощь!

Крики усиливались. Они становились все надрывнее.

— О, пожалуйста, помогите мне… о господи! — И очередной вопль, полный такого ужаса, словно вырвался из самой глубокой ночной тьмы.

Потрясенный Дэниел стоял как вкопанный, широко открыв рот, не в силах поверить…

24

Лондон. Вторник, 8 ноября 1994 года