Читаем Александр I полностью

Секретные общества, добавил он, имеют своей целью «парализовать христианские принципы в Священном союзе»^[187]. В то время Александр был убежден, что восстания являлись частью общеевропейского плана, исходящего от Франции. Он сообщил квакеру Вильяму Аллену:

Меттерних считал, что Александр должен поддержать его мнение, и верил, что России нельзя вмешиваться во внутренние дела на Балканах, как это сделала Австрия на Апеннинском полуострове. Точно так же, как при попытке ограничить российское продвижение в Центральную Европу в 1815 году, Меттерних теперь стремился ограничить русскую экспансию на Балканы. Англия разделяла опасения Австрии относительно российского продвижения в этой области, и обе страны боялись, что российское вмешательство на Балканах подтолкнет Францию к организации вооруженной интервенции для подавления восстания в Испании. Англо-австрийское соглашение, нарушенное совсем недавно, снова было подписано. На конгрессе в Лайбахе (с января по май 1821 года) австрийцы и русские достигли согласия, признав греков мятежниками, но не стали помогать туркам в подавлении восстания. Мятеж Ипсиланти не имел шансов на успех без российской поддержки, к 7 июня он был подавлен, а сам Ипсиланти был вынужден искать прибежища на австрийской территории; вследствие этого он провел следующие семь лет в австрийской тюрьме. Тем временем второе восстание началось на Морейском полуострове, быстро распространившись по греческим островам, и вскоре превратилось в угрозу турецкому господству над этой областью. Отношение турок к мятежникам очень интересовало Россию. Она имела законное право защитить единоверцев от турецкого беспредела, выражавшегося в диких нападениях на греческих христиан: в апреле греческий патриарх Григорий был повешен в Константинополе, а в следующем году свыше 20 000 греков убиты на острове Хиос. Много сочувствия было выражено при дворе в Петербурге и среди армейских офицеров по поводу греческой трагедии. Каподистрия, остававшийся одним из наиболее влиятельных советников Александра, убеждал начать действия против турок от имени греков. Нападения на русские корабли в Черном море и постоянное нанесение ущерба российской торговле зерном (объем товаров, экспортируемых морским путем из Одессы, упал от 4 739 000 серебряных рублей в 1820 до 3 745 000 в 1822 году) обостряли отношения между двумя странами.

Проблема для Александра, однако, состояла в том, что законная власть, которой он должен был бросить вызов, принадлежала оттоманскому правительству. Летом 1821 года он рассмотрел возможность российских односторонних военных действий против турок. Он также обратился к Франции с предварительными предложениями о союзе, который привел бы к разделу европейцами Турции. Но в то же самое время он уверял ля Феррона: «Я не имею и никогда не имел других намерений, кроме сохранения и поддержания мира: это мой лозунг, во имя которого я готов жертвовать всей славой»^[189]. Прошлым летом Александр окончательно отказался действовать в одиночку и начал поиски возможности коллективных действий («Это очень сложное дело и, я повторяю, Европе удастся выпутаться только в том случае, если она останется объединенной», — писал он ля Феррону)^[190]. Это свидетельствовало об ослаблении влияния Каподистрии при дворе; он отметил с некоторой горечью, что Александр пожертвовал российскими интересами ради укрепления европейского союза.

В действительности же Александр никогда не впадал в отчаяние от этой дилеммы. Он никогда не проявлял особую преданность движению православных христиан на Балканах или большого интереса к православной религии в России. В то время он глубоко интересовался работой протестанте кого Библейского общества в России и выражал свои собственные симпатии к квакеризму. Он избегал участия в какой бы то ни было военной кампании, особенно без поддержки других стран. Война с Наполеоном привела к большим людским и финансовым потерям. Хотя много лет прошло с того времени, когда Оттоманская империя могла быть страшна России, она оставалась серьезным противником. Царь не был готов подвергать опасности свои отношения с остальными державами, ставя под угрозу идею коллективного действия, которой он придерживался начиная с конгресса в Вене. Следовательно, и на практическом, и на принципиальном основаниях Александр искал мирное коллективное решение восточного кризиса, и только в самом конце своего правления он отклонился от этого курса. Он оказался более последовательным в своих принципах относительно восстания и придерживался более искреннего «европейского» взгляда на обязательства великих держав в этом вопросе, чем Меттерних, чье отношение всегда определялось интересами Австрии.