Читаем Александр I полностью

Сперанский был лишен власти в марте 1812 года. Точно не известно, почему он внезапно утратил поддержку Александра. Обвинениям в государственной измене верить нельзя (Александр говорил Новосильцеву, что Сперанский — не предатель), однако нет никаких сомнений, что он симпатизировал многим сторонам наполеоновской Франции и испытывал влияние наполеоновской практики при написании своей конституции и плана 1809 года. В то время, как война с Францией становилась все более вероятной, такие симпатии делали его позицию все более уязвимой. Александр в прошлом проявлял немалое упрямство и не раз поддерживал своего министра в таких делах, как введение экзаменов для гражданских служащих и налоговая политика, вопреки сопротивлению многих представителей придворного круга. Несмотря на его комментарий графу Карлу Нессельроде (позднее — министру иностранных дел), что Сперанский лоялен и предан, и «только настоящие обстоятельства вынуждают… уступить общественному мнению»^[98], маловероятно, что он мог бы отстранить своего ближайшего советника, если бы это полностью шло вразрез с его желаниями. Сперанский неблагоразумно сделал обидное замечание, достигшее ушей Александра, который всегда был чувствителен к любым проявлениям неуважения. Сперанский сказал генералу Александру Дмитриевичу Балашову, министру полиции:

Кроме того, царь был не прочь сделать своего министра козлом отпущения, чтобы обрести поддержку своего окружения накануне грядущего конфликта с Францией.

Александр, к тому же, сознавал потенциальную угрозу своей власти, представляемую планом Сперанского. Мы не можем знать, что произошло между ними двумя в их последней встрече, но вскоре после отставки Александр говорил полицейскому чиновнику Я. И. де Санглену, что предложение Сперанского о том, что в случае войны царь должен передать полномочия специально созванной боярской думе, «убедило меня, что он и его министерства в самом деле интригуют и строят козни против власти, от которой я не могу и не имею права добровольно отказаться к услугам моих наследников»^[100]. Александр, конечно, не мог не прислушиваться и к другим своим советникам, требовавшим сохранения правителем полной власти, и считал это совершенно совместимым с предполагаемой реформой. Члены Негласного комитета скорее доверятся реформирующей власти самодержца, чем инстанциям типа Сената. Когда кое-что из планов Сперанского стало известно, друг царя Александр Голицын продемонстрировал, что разделяет это недоверие к передаче власти инстанциям. Он прокомментировал предложение Сперанского запретить обжалование резолюций, прошедших Сенат, следующим образом: «Мнение большинства в России таково, что только влияние монарха, и лишь его одного, на все части администрации и двора может определить правильное решение вопросов»^[101]. Сперанский, при всем его уме и близости к Александру, не вполне замечал различие умонастроения не только между собой и царем, но также между собой и множеством других образованных россиян.