Читаем Александр Грин полностью

И поэтому снова вчитываются биографы в каждую строку художественного и эпистолярного наследия писателя, с особым вниманием изучают «Автобиографическую повесть». Ведь в этом произведении материалом для излюбленной гриновской коллизии – столкновение мечтателя с действительностью – послужила его собственная жизнь. Писатель начал работу над повестью в последний год своего пребывания в Феодосии. Но, по свидетельству Нины Николаевны, мысль написать о себе появилась у Грина раньше, еще в 1925–1926 годах. Он собирался рассказать о своем пути в литературу, о сложной литературной обстановке в России кануна революции, о встречах и беседах с А.  И.  Куприным, которому Грин отводил ведущую роль в своей писательской судьбе. Однако приступить к осуществлению этого замысла он намеревался лишь тогда, когда иссякнет как художник, когда перестанут жить в нем необыкновенные сюжеты…

Это время так и не наступило.

В 1929 году был завершен роман «Дорога никуда». В процессе работы над ним родилась новая тема. Писателю захотелось рассказать о людях «теневой стороны», людях-недотрогах, чья душевная красота до времени скрыта от окружающих.

Грин обдумывал образы и сюжетные коллизии нового романа… Ему представлялось, что задуманное произведение будет лучше его прежних книг. Художник был полон творческих сил, ему многое хотелось сказать людям.

Но Грин говорил на своем особом языке, который противоречил рапповским канонам. РАПП по-прежнему пытался командовать литературой, особенно активизировав свою деятельность в конце1920-х – начале 1930-х годов.

И поэтому выйти на встречу с читателем Грину было нелегко.

Но писатель хотел быть услышанным, он говорил: «Я не могу писать для никого. Я должен знать, что у меня есть читатель – некий близкий, невидимый для меня, которому я рассказываю»¹⁰¹.

В это время на помощь Грину пришел Николай Тихонов. Он был тогда редактором журнала «Звезда». Зная о трудностях Грина с публикациями, Тихонов предложил ему выступить на страницах «Звезды» с рассказами о себе.

В начале 1930 года Грин начал писать автобиографию в виде отдельных очерков, имеющих в рукописи общее заглавие «На суше и на море».

На следующий год в журнале «Звезда» были опубликованы очерки «Бегство в Америку», «Одесса», «Баку», «Севастополь», которые в будущем составили главы «Автобиографической повести».

Последняя глава «Севастополь» была написана в Старом Крыму. Обстоятельства сложились так, что в конце жизни Грину пришлось расстаться с любимым морем. Жизнь в Феодосии дорожала, а надежд на издание произведений не было. Кроме того, возникли трудности с жильем, ухудшилось здоровье… Все это послужило причиной того, что в ноябре 1930 года писатель переехал в Старый Крым.

Город этот, окруженный лесами, утонувший в зелени садов, издавна славился своим целительным климатом. Врачи, заподозрившие у Грина зарубцевавшийся туберкулез, надеялись, что жизнь в благоприятной обстановке поможет улучшить здоровье писателя. Да и сам он был рад новой встрече с этим тихим уютным городком.

В Старом Крыму семья Грина сняла квартиру в доме № 98 по улице Ленина и прожила до весны 1931 года.

Старокрымская жизнь писателя протекала уединенно. Работа над книгами, чтение, прогулки по окрестностям, общение с близкими – вот круг его занятий в это время.

Контакты с внешним миром ограничивались письмами. В основном, это деловая переписка с издательствами и редакциями журналов. Но были, конечно, и дружеские послания, в которых Грин делился творческими планами, рассказывал о своей жизни.

Среди них особое место занимают письма к писателю Ивану Алексеевичу Новикову. Он был одним из тех, кто стал по-настоящему близок Грину в последние годы его жизни. Новиков жил в Москве и постоянно оказывал Грину помощь в его издательских делах. Когда Грин приезжал в столицу, он иногда останавливался у Новикова. С течением времени их отношения становились все более дружескими. Об этом можно судить даже по тону переписки между писателями. В них ощущается взаимное доверие, уважение, теплота и дружеское участие.

«Дорогой Иван Алексеевич! Вы оказываете мне честь, интересуясь моим мнением о Ваших произведениях. Написать – и легко, и трудно. Книга – часть души нашей, ее связанное выражение. Характер моего впечатления – в общем – таков, что говорить о нем можно только устно, и, если, когда мы опять встретимся, – Ваше желание не исчезнет, – я передам Вам свои соображения и впечатления. <…>

Я кончил писать автобиографические очерки. <…> Теперь взялся за «Недотрогу». Действительно – это была недотрога, так как сопротивление материала не позволяло подступиться к ней больше года. Наконец характеры отстоялись; странные положения приняли естественный вид, отношения между действующими лицами наладились, как должно быть. За пустяком стояло дело: не мог взять верный тон. Однако наткнулся случайно и на него и написал больше 1,5 листов»¹⁰².