Дейнека рассказывал в узком кругу, что вскоре после возвращения из Америки к нему был приставлен человек, который негласно наблюдал за ним, следовал почти всюду и постоянно стоял на лестничной площадке перед квартирой в доме Наркомфина. Возможно, наружное наблюдение было установлено за ним после возвращения из поездки за границу, а возможно, после нелицеприятного выступления против Московской организации Союза художников и лично Александра Герасимова. В любом случае соглядатай ходил за ним, не скрываясь, и дежурил у двери, словно намекая: каждый его шаг известен властям, от них не спрячется ничего. Иногда экономка или сама Серафима даже выносили ему еду, хотя в разговоры с ними он не вступал. Только в июне 1941 года, когда началась война, этот человек вежливо попрощался и сообщил, что уходит на фронт. Таким образом, со слежкой за Дейнекой было покончено.

Глава десятая

Героизм и проза на фронте и в тылу

И вот все эти «бомбовозы», технические достижения своего времени, которые с таким упоением рассматривал Дейнека: «хейнкели» и скоростные «дорнье», «юнкерсы» и пикирующие «фокке-вульфы» — поднялись в воздух и начали сбрасывать свои смертоносные грузы на советские города, отбомбившись до этого по Польше и Испании, Франции и Великобритании. Предчувствие войны сменилось ее трагическим, неумолимым приходом, стало реальностью, которая требовала отображения в искусстве. Оказалось, что вся сорокалетняя жизнь готовила Александра Дейнеку к этому моменту и он оказался на высоте, справился с вызовом времени.

Но вначале художник, как и все советские люди, стал свидетелем поражений «сталинских соколов», которые даже не успевали подняться со своих аэродромов. Видел, как немецкие танки стремительно приближались к Москве, занимая один за другим города европейской части СССР, в том числе и Минск, где они уничтожили одно из панно Дейнеки. В сентябре 1941 года советское руководство приняло решение эвакуировать Анну Ахматову, Михаила Зощенко и других писателей из осажденного Ленинграда в Среднюю Азию. Туда же отправляется и группа советских художников во главе с Владимиром Андреевичем Фаворским. Но Дейнека остается в Москве.

«Грянувшая война озарила повседневную реальность новым трагическим светом, разом изменила привычную обстановку труда и быта, создала жизненную ситуацию, исключительную по своему нравственному накалу и духовной значимости. Факт вероломного нападения на родную землю болью и гневом отозвался в сердце Дейнеки, заставил отложить в сторону замыслы и проекты мирной поры, целиком переключиться на темы, выдвинутые ходом стремительно разворачивающихся событий», — пишет биограф художника Владимир Сысоев[145].

Наверное, нет других таких картин в мировой живописи ХХ века, которые бы так точно и пронзительно выразили драматизм осады и ожесточенность сопротивления, неминуемую гибель агрессора, как «Окраина Москвы» и «Оборона Севастополя» Александра Дейнеки. В этот ряд можно поставить и картину «Сбитый ас». Репродукции этих картин можно увидеть едва ли не в каждой хрестоматии по истории России или искусства прошлого века. «Александр Дейнека, один из наиболее талантливых советских мастеров, создал во время войны свои лучшие реалистические вещи, — отмечал историк искусства Игорь Голомшток. — Фигура летчика с нераскрывшимся парашютом, стремительно низвергающегося на поставленные торчком рельсы, зловещие надолбы, преграждающие дорогу немецким танкам на окраинах опустевшей Москвы, и особенно трагическая героика „Обороны Севастополя“ — эти образы получили широкую популярность в те годы, еще не опьяненные сладким дурманом победы»[146].

Мария Чегодаева считала, что для Дейнеки «война явилась спасительным возвратом к самому себе: как ненужная шелуха, спал фальшивый вымученный „соцреализм“ „стахановцев“ и панно на ВСХВ и зазвучала напряженная суровая мелодия его раннего творчества — „Обороны Петрограда“, „Интервенции“, „Перед спуском в шахту“. О военных работах Дейнеки можно услышать суждения, что они, как и триптих П. Корина 1943 года „Александр Невский“, своей жестокой и жесткой экспрессией близки искусству фашистской Германии, составляют единый с ним „тоталитарный стиль“. Может быть, в этом есть доля правды: и творчество Дейнеки, и работы немецких художников 1930-х годов имели за плечами одни и те же истоки — немецкий экспрессионизм конца 1910-х — начала 1920-х годов. Но дальше и в главном их пути разошлись. Военные вещи Дейнеки — страшная бесчеловечность войны, смерть как судьба, как единственный возможный конец в рассказе о солдате — беспощадный приговор войне»[147].