Читаем Александр Блок полностью

Еще более категорически, чем Гиппиус, высказывается сначала о молодом собрате Валерий Брюсов в письме к П. П. Перцову, тепло встретившему стихи поэта: «Блока знаю. Он из мира Соловьевых. Он — не поэт».

Однако этот повелительный «приказ по армии» символистов вскоре приходится отменить. «…Всех этих мелких, — записывает Брюсов в дневник в октябре 1901 года про нескольких литераторов, в частности, про известного в будущем писателя А. М. Ремизова, — интереснее, конечно, А. Блок, которого лично я не знаю…»

«Мережковские-то, кажется, перешли в нашу веру относительно Саши, т. е. судя по тому, что хотят, как ты пишешь, печатать его стихи в своем журнале, — торжествует О. М. Соловьева 17 октября 1902 года. — Брюсов тоже в письме к Мише справляется о «Блоке». Я не теряю надежды на Северные цветы (альманах, издаваемый «Скорпионом». — А. Т.) для Саши».

А самому Блоку часто уже невмоготу становятся «все эти мысли, неотвязные и часто тяжелые, об этих живых и мертвых Антихристах и Христах, иногда превращающиеся в какое-то недостойное ремесло, аппарат для повторений, разговоров и изготовления формул…». «Днем говорили, вечером говорили, теперь вечер кончается, и все говорят — и многое о ненужном, — пишет он Л. Д. Менделеевой 15 декабря 1902 года. — …Все кричат, а я молчу до неприличия, и через все так неизмеримо высоко и звонко поются песни о Тебе…»

Не отсюда ли в известной мере родилось стихотворение:

Это желание оградиться от всех вокруг «разноцветным щитом любви» рождается из инстинктивного сопротивления души поэта всем словесным вывертам, «теориям, теориям».

Недаром, посылая эти стихи Л. Д. Менделеевой, Блок приписал:

«Что ты скажешь на это?

Это — не декадентство. Это не бесформенно. Это просто и бывает в жизни, на тех ее окраинах, когда Ставрогины кусают генералов за ухо… Здесь не понравится». Воспоминание о «скандалах», производимых в чопорной провинциальной среде героем романа Достоевского «Бесы», выдает всю меру раздражения, которое временами подымается в душе молчаливого посетителя сборищ у Мережковских, которые, по его ядовитому замечанию, всегда говорят о Христе так, как будто он их хороший знакомый.

«Скоро мы «оставим всех Мережковских», — пишет он Л. Д. Менделеевой 18 декабря 1902 года. — Зин<аиду> Ник<олаевну Гиппиус> я понял еще больше, она мне теперь часто просто отвратительна… О, как они все провалятся! Я же с Тобой и от Тебя беру всю мою силу противодействия этим бесам». Опять образ бесов, оскверняющих «святое место» своими пустопорожними разглагольствованиями! («…нельзя так вопить о том, на чем непременно понижается голос», — заметит Блок о Мережковском в 1903 году.)

«Чистая, белая, древняя» Москва привлекает его — там святая могила Владимира Соловьева, там первые после матери ценители Блока.

«…Я потерял Соловьевых (Михаил Сергеевич умер в январе 1903 года, Ольга Михайловна не перенесла его смерти и застрелилась. — А. Т.) и приобрел Бугаева», — писал он.

В день своего знакомства с Гиппиус, 26 марта 1902 года, Блок получил от нее письмо Бориса Бугаева о книге Мережковского «Толстой и Достоевский», подписанное: «Студент-естественник». Письмо это, которое Мережковские считали гениальным, полно мистической тревоги, которая не могла не показаться Блоку родственной: «Куда мы летим? Над чем повисли? Что с нами будет?.. Нужно готовиться к нежданному, чтобы «оно» не застало врасплох, потому что буря близка — волны бушуют и что-то страшное подымается из вод».

Восторженно отнесся Блок и к «Драматической симфонии» Андрея Белого. «Симфония», разумеется, поразила нас (то есть Блока и его мать. — А. Т.), как и до сих пор поражает, — пишет он Сергею Соловьеву в первых числах июля 1902 года. — По-моему, это вещь грандиозная…»

«Все это снилось мне когда-то», — начинает он свой отзыв о «Симфонии», напечатанный в «Новом пути» (1903, № 4), более похожий на стихотворение в прозе, чем на рецензию, и столь хвалебный, что даже Сергей Соловьев ворчливо заметил: «Блок хватает через край, так нельзя».

С другой стороны, Андрей Белый был первым, кто опубликовал стихи Блока в своей статье «Певица» («Мир искусства», 1902, № 11)[6] и провозглашал их образцом теургического искусства, то есть способного влиять на жизнь в направлении ее религиозного преображения.