Читаем Актеры советского кино полностью

Выскользнуть хоть ненадолго, хоть в антракте из образа Богатырев не умел, все время, за стенами театра, за пределами съемочной площадки думая о своей работе, представлял даже, как сыграл бы давно уже им сыгранное. Его «мехи» нагнетали воздух бесперебойно. К концу спектакля последняя переодетая рубашка взмокала от пота, а «марафонец» порой лежал на диване в гримерной, где пахло сердечными каплями. О чем знали только ближайшие к нему люди.

Иногда публика вне сцены или экрана не слишком отличала Богатырева от других, скорее из-за немного стертой внешности: сам гигант, места занимает много, а русопятый, каких полно. Богатырев обижался, однажды пожаловался Михалкову, что три часа простоял в очереди и никто его не узнал.

Но вряд ли ему хотелось «быть узнанным» по-настоящему — чтобы «читали» прозу его жизни. Он и сам, при всем своем пытливом уме, побаивался этой прозы, праздник гораздо больше шел его широкой натуре. Избыточен был всем: откликом — по первой просьбе мог отдать другу все свои деньги, жестом и телом, а как только принимался есть что-то посерьезнее творога с зеленью или капустных котлет, которыми довел себя до стройности и даже поджарости своего Шилова, на глазах наливался полнотой. Играл и рисовал тоже ярче, чем принято, сочными, влажными, трепетными, как лепестки экзотического цветка, мазками и тончайшими, но гибкими и упругими линиями, и «правденка» ни на сцене, ни на экране, ни на альбомном листе его не занимала. Реализм — да, Богатырев и называл себя реалистом, а «низкие истины» — увольте.

При этом в дальних комнатах его блестящего «дома» таилась, пряталась та самая «тьма низких истин», с которой что было поделать? Душевная бесприютность, темная, как ноябрьский вечер, выветриться не могла. Быт был, в точности с этим «бы-бы», не устроен. Обитал Богатырев по окончании «Щуки» в актерском общежитии, где соседи — все свой брат актер с режиссером, но то было коммунальное житье. Ночами приходилось, выскакивая в коридор, взывать к совести расшумевшихся соседей. Хотя, когда появилась собственная квартира, он, наверное, не раз об этом пожалел. И семейная жизнь не складывалась; впрочем, Богатырев, человек умный, в эти «комнаты» мало кого впускал.

«Помню, на съемках, когда кто-то из женщин „делал стойку“ на Юру, тот заявлял, что у него есть жена Зинаида, архитектор, но поскольку он все время балагурил и шутил, все над его ответом смеялись. Я однажды спросила Юру серьезно, а он ответил: „Да, у меня есть жена, Зинаида-архитектор“. Ну и все, нас это, честно говоря, мало интересовало».

Жена и вправду была, только не архитектор, а актриса Надежда Серая, но Богатырев предпочитал жить с ней раздельно и встречаться, что знакомые объясняли просто: творческому человеку необходимо уединение. А работу любил настолько, что как-то удивился жалобам своего верного друга, актрисы Ии Саввиной, которой в тот день не хотелось репетировать: он-то всегда настроен на искусство.

И в искусстве оказываются все его ответы. В виде вопросов.

…Не важно, когда он нарисовал тот автопортрет, потому что на самом деле таких автопортретов не бывает: это голова младенца месяцев двух от роду.

Детство у Юры Богатырева, долгожданного сына, младшего ребенка в семье, было укутано, как свивальником, в любовь и тепло, если бы не одно событие: родители отдали его в Нахимовское училище. Естественный вроде бы шаг: отец — офицер, капитан корабля, и разве море — не мечта многих ребят? Но мальчику исполнилось только десять лет, уехав из подмосковного Красногорска в Ленинград, он впервые оказался так далеко от папы с мамой, он был раним и нежен, впечатлителен и еще недавно играл с девочками в куклы. А тут — казарменная жизнь…

Юра вскоре испытал на себе обычную жестокость детского стайного существования: побоявшись сказать воспитателям, что у него украли теплую одежду — за ябедничество, известно, бьют или объявляют бойкот, — остался со своей бедой один на один и от переживаний даже заболел. В один прекрасный день он с «каторги» удрал, неожиданно появившись на пороге дома и больше в училище не вернувшись, но, видимо, он навсегда «застрял» на тех детских впечатлениях, на ощущении собственной беззащитности.

«Большим ребенком» называли Богатырева за открытость, доверчивость и легкость на слезы. Но все-таки за двумя поставленными здесь в кавычки словами — ребячество, дуракаваляние, ничего страшного, заживет, как сбитая коленка. А на том автопортрете — голая душа, и оттого немного не по себе.