«Я почти принял решение…»

А тот смешной и жалкий чудик с пятидесятирублевкой был сам Шукшин, это свою историю он описал, причем трижды — в рассказе, сценарии и статье. Значит, история имела для него большой смысл. И по нему всю жизнь ходили, как по той денежке немалого достоинства. Как он выносил такое количество своей и чужой боли? И несправедливости, от которой взрывался или впадал в отчаяние? Как в том случае, когда санитарка в больнице не пустила к нему сначала жену с дочками, а вечером еще и друзей-писателей, потому что взятки ждала или просто не захотела? «Когда я проходил мимо женщины-вахтера, я услышал ее недоброе обещание: „Я тебе это запомню“. И сказано это было с такой проникновенной злобой, с такой глубокой, с такой истинной злобой!.. Тут со мной что-то случилось: меня стало мелко всего трясти… Это правда. Не знаю, что такое там со мной случилось, но я вдруг почувствовал, что — все, конец», — писал Шукшин в рассказе об этом случае под названием «Кляуза». Он тогда выскочил на мороз в больничной пижаме и тапочках, с хронической пневмонией, и побежал, стараясь не поскользнуться, чтобы не приняли за пьяного, ловить такси друзьям. «Я понимал тогда сердцем и понимаю теперь разумом: ЕЕ победить невозможно». «ЕЕ» — это еще и того «маленького человека», о котором он всю жизнь радел, и чтобы после пережитого в больнице жалеть его, надо было вновь выходить на другую орбиту, не просто человеческую, а писательскую. Чтобы с любовью посмотреть и на себя, и на своих персонажей, надо было перестать быть ими и с ними, выйти из круга, отойти на безопасное расстояние. Куда? Побеги из Москвы спасали лишь на время, а водка убивала и без того больного человека. К тому же из-за водки Василий Макарович умудрился поссориться с добрейшей Ларисой Ивановной.

— Наша размолвка с Васей случилась вот как. Как-то приехал он в Домодедово и прямиком к заводу «Кондиционер», где мой муж тогда работал. Ваня выходит, а Шукшин гордо показывает на орден, который ему незадолго до того дали. Ну, купили они в гастрономе водочки, пришли к нам домой, я все приготовила, чтобы отметить награду. Стали они пить: день, второй, третий. А ведь что один больной, что другой. Я не выдержала, подошла к столу, за которым они сидели, схватила обе стопки — и в раковину вылила. Вася возмутился, мол, водка его. Я ему отвечаю: «А ты мое ешь!» Он: «Вызовите мне такси, я домой поеду!» — «Сейчас! — говорю. — Пешком дойдешь». Телефона у нас не было, но как-то вызвали ему такси, и он уехал. С Иваном они продолжали дружить, а я больше с Васей не виделась.

Уже в последние годы Шукшин завязал с алкоголем: старенький врач, лечивший еще Есенина, сказал Василию Макаровичу, что, если сам за себя не возьмется, никто ему не поможет. Всё — гулянки закончились. Подбадривал себя Шукшин кофе, сигаретами и работой. Друзья рассказывают, что «Макарыч» собирался жить долго, планировал в шестьдесят лет приняться за воспоминания, а с семидесяти пяти — за питие, говоря: «Под занавес буду и водку пить, и самогонку, но не шампанское. И почему Чехов перед смертью попросил шампанского?» А тогда не пригубил он даже в гостях у Шолохова, на что тот пошутил: мол, когда в Москве придет к нему в гости, чаю не выпьет. Эта поездка к Шолохову в станицу Вешенскую вместе со съемочной группой картины «Они сражались за Родину» стала, наверное, главным событием в жизни Шукшина тех лет. Встреча с ним его перевернула.

Шукшин остался без ума от Шолохова, называл его умнейшим человеком, «думным дьяком», и по умению того держать паузы понял, что он дышит совсем другим воздухом. Не московским. «Я почти принял решение, — говорил Шукшин друзьям, — бросить Москву». Шолохов дал Василию Макаровичу мудрый совет: «Не сиди в трех санях, пересаживайся в одни, веселее поедешь», и Шукшин склонялся к тому, чтобы оставить режиссуру с актерством и целиком посвятить себя литературе. Может, уехать в Сростки и с наслаждением погрузиться в любимое с детства занятие. В своем последнем интервью он твердо сказал: «Сейчас я думаю о коренном переустройстве своей жизни. Пора заняться серьезным делом. В кино я проиграл лет пятнадцать, лет пять гонялся за московской пропиской. Неустроенная жизнь мне мешала творить, я метался то туда, то сюда… И поэтому решаю: конец кино! Конец всему, что мешает мне писать»… А через несколько дней тело умершего Шукшина привезли в Москву, которой он никогда больше не покинул: мать хотела похоронить своего Васю на родине, но ее переубедили, и Шукшин лег неподалеку от могилы Чехова на Новодевичьем.

«Вася бы меня не оставил»