«Когда я впервые пришел к Шукшину домой, — вспоминал его друг, — он открыл дверь, и моему взору предстала такая картина: за ногу его держит маленькая беленькая девочка, а с другой стороны прижимается — голова только до ремня ему достает — другая. Вася говорит мне, улыбаясь: „Видишь, настрогал, попробуй теперь заняться добрым делом. Нет, если женишься, Москву не покоришь“». Хотя Шукшин и называл свою семейную жизнь «чесоткой», но глубинное его отношение к жене было все-таки трепетным, чего стоят хотя бы его слова, сказанные ей не раз: «Умру, год продержись — и выходи замуж».

Помните, как Шукшин говорил о том, что не может командовать толпами? Видимо, неурядицы во взаимоотношениях с женским полом происходили от того, что не мог он сделать окончательный выбор — хотя бы в пользу семьи, а не друга, у которого можно заночевать на раскладушке, — потому что всякий выбор в человеческих отношениях ему, художнику, претил. И он, привычно оступаясь, страдал, и никак этот узел греха и раскаяния невозможно было разрубить. Что остается в такой ситуации человеку совестливому? Только иногда махнуть на все рукой, и он махал, и исчезал из сложной ситуации, как — мы уже знаем.

«Счастье, что он не вышел»

Была в жизни Шукшина одна женщина, чьей любовью он держался всю жизнь: его мать, Мария Сергеевна. «Знаешь, почему мы с тобой талантливы? — спрашивал он Георгия Буркова. — Мы дети любви». Простая, малограмотная, она хорошо знала, что нужно ее сыну, недаром Василий Макарович хвалился, что у его матери хоть и два класса образования, «но понимает она не менее министра». Знавшие Марию Сергеевну люди говорят, что она была умной и «хитрющей», то есть умевшей вглядываться в суть вещей, как и Шукшин, и кто знает, могла бы руководить культурой не хуже Фурцевой.

Так вот, именно Мария Сергеевна, когда Вася поступил сразу в два вуза — на заочное отделение Историко-архивного и на дневное Института кинематографии, — настояла, чтобы сын учился «только очно», и это при том что сама перебивалась с хлеба на воду. Мать была постоянным собеседником Шукшина, ей он рассказывал обо всем и прислушивался к совету. Она разбиралась в людях и не раз намекала сыну, что «тот болтливый», «этот воровливый», и всегда оказывалась права. Материнский дом оставался главным убежищем Василия Макаровича, где он отлеживался после московских бурь и лечился не столько отварами сибирских трав, сколько блаженным осознанием почти детской защищенности. «На меня вдруг дохнуло ужасом и холодным смрадом, — писал он как-то Василию Белову, — если я потеряю мать, я останусь круглым сиротой. Тогда у меня что-то сдвигается со смыслом жизни». В другой раз Шукшин обронил в записках, что не вынесет, если она умрет раньше его, и вышло, как задумал. Поэтому когда говорят, что Василий Макарович недолюбливал советскую власть, то причины надо искать не только в его размышлениях. Эта власть жестоко обидела его мать.

Шукшина пугало лихое и легкое отношение социализма ко всему. Словно крутится карусель, сначала всем весело, потом весело и тошнит, в конце концов только тошнит, а слезть нельзя, да и голова уже отлетела. Так, между делом, по разнарядке, смели в одну ночь в алтайском селе Сростки тридцать мужиков, в прошлом крепких крестьян, среди которых оказался и Макар Шукшин, всего двадцати одного года от роду. «В чем обвинили отца, я так и не знаю, — писал его сын. — Одни говорят: вредительство в колхозе, другие — что будто он подговаривал мужиков поднять восстание против Советской власти». После ареста Макара Леонтьевича его молодая жена поехала в барнаульскую тюрьму, где ей посоветовали устраивать свою жизнь, а мужа не ждать: у него высшая мера. Но Шукшин-старший прожил еще девять лет и умер уже во время войны, о чем семья узнала много лет спустя (сколько лет жили бы надеждой!). А вернувшись тогда из Барнаула, Мария Сергеевна сгребла в охапку четырехлетнего Васю и двухлетнюю Наталью, забралась с детьми в натопленную печь и закрыла заслонку. Спасла их соседка, случайно зашедшая в избу.