Но так ли уж Крамаров был серьезен, когда просил отвезти его в больницу? Не юморил ли, не подкалывал? От куража: настроение хорошее, да и комедию снимаем, отчего не пошутить, не разыграть коллег? Человеку радостно, пусть и другие посмеются. И вообще, назвался клоуном — вылезай на манеж. Ухо погреть — это не когда раненого несут с поля боя, героизма в каком-нибудь отите мало. Крамаров и не настаивал ни на каком героизме. Надменности, ощущения собственной значимости в нем не было.

Приходя в гости к Вицину, он брал уроки актерского мастерства. Все записывал в тетрадку. Спрашивал, как преподавали в Школе-студии МХАТ, как играли корифеи, с которыми Вицин когда-то выходил на сцену. Дома готовился к занятиям, показывал «учителю» этюды. Просил давать ему задания, советовался: «Может, мне басню выучить?» Когда хозяйка звала его выпить чаю, спрашивал: «А вода у вас откуда? Из-под крана? Тогда мне лучше молока. А молоко вы на рынке покупаете? Я пью только с рынка». И жена Георгия Михайловича к следующему визиту гостя старательно готовилась — на рынке. Крамаров опасался всякого вреда здоровью, хотя и был «йог», и Вицин говорил ему, шутя, что индийские йоги пьют воду, в которой стоят. «Ученик» волну юмора подхватывал, а все-таки не тот был для него случай, чтобы шутить.

«Савелий был правильным, не актер-гуляка. Не пил, не курил. Если мы долго снимали в помещении, в какой-то момент просил проветрить. Никогда не опаздывал на съемки, являлся подготовленным, заранее отрепетировав. Все замечательно, но когда требовалась импровизация, приходилось с ним бороться».

Ему хотелось правильной, предсказуемой, понятной жизни, а благополучие, прежде всего телесное, было для Крамарова категорией сакральной — после ранней потери родителей и перенесенного в юности туберкулеза. Всякий, с нежного возраста знающий, как уязвим и смертен человек, либо начинает воспринимать свое существование с непоколебимым спокойствием, либо — с трепетом. Повредить телу для таких — катастрофа. А если еще небеса наделили талантом, то никак нельзя пренебрегать «сосудом». Поэтому все, что позволяет держать форму и сохранять «легкое дыхание», для таких людей хорошо. Так и Крамаров получал удовольствие от того, что в интеллигентных кругах тогда считалось моветоном: от следования первой части классического афоризма: «В здоровом теле здоровый дух» — вероятно, даже не слышав его продолжения — или от материального достатка (не избытка!). Ему было с чем сравнивать.

«Первое приличное пальто на Саве — мы тогда только познакомились, в самодеятельности — было пальто Лившица. А на актерской фотооткрытке, позднее продававшейся во всех киосках „Союзпечати“, он снят в моей рубашке, которую жена привезла мне из Бразилии».

Эта рубашка — символическая, наглядная, словно вышедшая из пословиц деталь, как многое у Крамарова с его тяготением к последней простоте: друг «снял с себя» рубашку, чтобы прикрыть «голого» приятеля. Впрочем, спустя некоторое время вчерашний бедняк уже поднакопил гардероб.

«Савелий был человеком с налаженной жизнью. Умел и деньги заработать, и машину купить, и квартиру».

Он доставал заграничные вещи и с ощущением причастности к избранному сообществу носил их, немного и внешне, и тайной гордостью за свой вид напоминая стилягу. Бывшего обездоленного парнишку теперь манило все, что имело флер далекой красивой жизни.

Мильон прелестниц

Его искреннее желание быть благополучным сочеталось с удивительной наивностью — и в то же время с умением ставить паруса по ветру. Недаром персонажи Крамарова чаще всего — простаки и пройдохи в одном флаконе. Они видят свою удачу, но так смешно бегают за ней, так молотят воздух руками и ловят ветер ртом, что удача, казалось бы, не может не ускользнуть, но, будучи дамой милосердной, все-таки дается им в объятия. Вот и Савелий, настояв, чтобы его на казенной машине отвезли в больницу на прогревание (как будто роли Косого, подарка для комика не хуже Гамлета для трагика, мало), тем самым едва не подпортил себе репутацию. Но в итоге ничего страшного не произошло, Данелия задействовал Крамарова и в других своих картинах.