Однажды он задумал написать всемирную историю с точки зрения… клопа. Вернее, Клопа (он и человека писал — Человек. Тоже вообще-то клоп с большой буквы). Кто, как не клоп, способен глубоко и объективно судить обо всем на свете, особенно о людях? Он их прекрасно знает, любит, к тому же лишен расовых предрассудков — для него всякая кровь хороша. Бурков подсмеивался над громко заявляемым человеколюбием, понимая, что исходит оно чаще всего от тех, кто любит кровь.

«Жора никогда ничего не провозглашал. Оставался по сути своей тихим, скромным и этим напоминал отца. Иван Григорьевич умер, когда они с Марией Сергеевной собрались переезжать в Москву, поближе к единственному сыну. Оказывается, отцу тяжело было покидать Пермь, прощаться с прожитой там жизнью. Но он ни слова не сказал, так и простился с жизнью, со всей».

«В дневнике папа писал, что многого стесняется, например, останавливать на улице такси или заказывать еду в ресторане. И действительно, это за него делала, если они были вместе, мама. Не мог есть в гостях, потому что смущался, зато когда возвращались домой, пусть даже ночью, просил: „Танюрочка, ты мне яишенки не сделаешь?“ Только в родных стенах расслаблялся. Но и с близкими не делился своими проблемами — жалел.

Если отцу было нехорошо, он просто шел прилечь на диван. Мама спрашивала, что с ним, папа отвечал, мол, ничего, сейчас он полежит, потом встанет, пообедает и немного поспит. Он, хоть временами и проводил, быстро так, рукой по грудной клетке (Я: „Пап, что с тобой?“ — „Ничего, как-то неуютно“), и сосуды у него были плохие, все равно много работал».

«У Жоры побаливало сердце, а он об этом молчал. Я как-то стала замечать: ни с того ни с сего ложится и начинает особенно много разговаривать — как он это назвал, „прибалтывать свое плохое состояние“. Заставила его пойти к врачу. Выяснилось, что Жора на ногах перенес несколько микроинфарктов, и его сразу забрали в институт кардиологии».

«Когда папу выписали, мама обратилась к известному травнику, достала все травы, которые он ей назвал. Делала отвары, давала их отцу пить, втирала ему в ноги. Папа говорил ей: „Ты продлеваешь мне жизнь“. Ему когда-то цыганка нагадала, что он проживет пятьдесят пять лет, и на тот момент, о котором речь, срок уже прошел…»

«У них за пазухой греются плачущие»