Вот, наверное, почему Янковский, играя любую роль, будто видел себя со стороны: с любопытством наблюдал, как совершается магическое превращение, перевоплощение выдуманного персонажа в того, кто уже существует — в него самого. А что, как не магнит его личности мощно притягивал черты других? Когда человеческое начало слишком сильно, невидимый другим внутренний космос завораживает и его обладателя, и всех вокруг.

«Олег умел существовать на людях вроде бы сам по себе, непохоже на остальных: молчит, глаза насмешливые, игривые, одну руку — в карман, в другой трубка, костюм с двубортным пиджаком носил, как никто… Но тот, кто отходит в сторону, тем самым оказывается в центре».

Дуэль № 1

«У меня в „Полетах во сне и наяву“ должен был сниматься Никита Михалков, я уже с ним договорился и вдруг увидел фрагмент из фильма Татьяны Лиозновой „Мы, нижеподписавшиеся“. Там в одной сцене все говорят, действуют, а персонаж Янковского сидит себе за столиком купе, режет, видите ли, лимон, — как будто он здесь и не здесь, явное отсутствие присутствия. Я понял, что нашел своего Макарова — человека отдельного».

А затем был «Поцелуй» по мотивам чеховского рассказа, где Балаян впервые так отчетливо сопоставил двух актеров с их, казалось бы, разной природой.

«Роль шумного, веселого, любвеобильного Лобытко я сначала предложил Олегу, но он сказал: „Вроде я такого уже играл, возьми меня на роль Рябовича. А на эту позови Абдулова“. Сашу я до того времени не знал. Познакомились, и он, еще не прочитав сценария, стал предлагать одну идею по поводу роли за другой. „Не старайся, — засмеялся я, — ты уже утвержден“.

После выхода картины все отмечали, какой получился Лобытко у Абдулова, и мало кто из моих коллег понял, кого сыграл Янковский. Только Алексей Герман сказал мне: „Олег там как муха, муравей, бабочка! Вроде постоянно на экране — и вроде его нет, он словно бы среди массовки“. Конечно, персонаж Янковского со всеми — и не со всеми, там — и не там. Фильм о редком, нежном, уязвимом человеке. А Лобытко потому и яркий, что должен оттенять Рябовича. Они в картине — как море в шторм и в штиль: один — девятый вал, другой — морская гладь».

В «Поцелуе» льются с экрана, заливая зрителя, нежность и красота. Красота невозможная, нестерпимая, которая и внутри героя, и снаружи, и которая есть любовь — к кому? к чему? не все ли равно… И человек, не в силах вынести в сияющей ткани мира малейшего надрыва, замаскировавшегося под шутку товарища над его выдуманной любовью, вызывает того на дуэль. В одноименном рассказе Чехова дуэли нет, а в фильме их две. Первая — пародийная: Лобытко, шутя, изображает рукой пистолет, но не стреляет, а вдруг «слабеет» и картинно падает в канаву. (Похожее падение, но уже всерьез, возникнет в следующей ленте Балаяна, о которой речь впереди.) Второй поединок — настоящий. Герой Абдулова отводит пистолет, попадает Рябовичу в руку и бросается на помощь, но тот неумолим и выдавливает из себя полушепотом: «К барьеру!» Стреляет — мимо, то ли нарочно, то ли из-за своей близорукости, а потом уходит и сидит в траве под деревьями и плачет.