Читаем Акимуды полностью

Итак, невеста раскололась на две половины. И эти половины теперь не склеишь. Можно попробовать. Но как? Можно принудить верхнюю половину невесты выйти за Главного замуж, запугать ее и заставить подчиниться. Но эта часть невесты оказалась не из пугливых. У нее вдруг открылся рот. Она кричит на всех перекрестках истошным голосом, что не хочет идти за Главного.

Что делать? Жених не должен с помощью полиции валить невесту на кровать! Нам не нужна гражданская война. Нам не нужны чумовые потрясения! С этим согласна верхняя половины невесты. Она – образованная, улыбчивая, ироническая девушка. Но ей нравятся другие кавалеры: то высокий мужчина, он богат и не будет злоупотреблять ее честностью, то просто уличные хулиганы.

Я лучше! – кричит Главный. На глазах у него слезы. Ему нужно успокоиться. Понять, что насильно мил не будешь. Что-то здесь не так. Младший брат предлагал быть с невестой поласковее, больше улыбаться, быть привлекательным.

Но кто его слушает? Да и где он теперь? Совсем не видно.

Нижняя половина невесты – будет ли она верна до скончания срока? Не расплывется ли, как мороженое, не поддакнет ли верхней половине? За ней тоже нужен глаз да глаз – а то еще выкинет что-нибудь неприличное, вроде собственной революции на особый манер. Скажет Главному: ты недостаточно свой! Дайте мне русского мужика с дубиной!

Главный между двумя половинами одной невесты. Он примеряет праздничный наряд. Он вставляет гвоздику в петлицу. Он женится. Горько! Горько!

Я проводил Акимуда до аэропорта. Лизавета заметно потеплела ко мне:

– Ты приезжай к нам. Дорогу знаешь.

Сотрудники посольства пожали мне руку. С некоторыми из них я так и не успел подружиться. Я не разгадал загадку тайной любви Акимуд к младенцам. Я даже забыл, как зовут культурного советника. Но тут вспомнил: Верный Иван!

Верный Иван крепко пожал мне руку.

– Я опишу то, что видел, – сказал он многозначительно.

Резидент Ершов держался со всеми скромно. Он на глазах превращался снова в застенчивого молодого человека и смотрел себе под ноги.

– Не поминайте лихом, – прошептал он, прощаясь со мной.

Клара Карловна подмигнула мне и сказала, что она и есть Святой Дух.

– Это между нами!

– Никому не скажу!

Ну да, я знал, что Святой Дух может быть женщиной, но я не думал, что это – Клара Карловна.

Провожающих было мало. Многих из тех, кто когда-то встречал Акимуда на аэродроме во Внуково, расстреляли в подвалах или скинули в северные моря с самолета. Куроедова отравили… Красную ковровую дорожку на этот раз не расстелили. Отлет был отчасти похож на бегство. Лошадино-обезьяний, непотопляемый министр иностранных дел смотрел на отлет через подзорную трубу из тайной комнаты аэропорта.

Акимуд обнялся со мной и оглянулся на дальние леса.

– Я люблю это раненое пространство, – пробормотал он.

Они сели в свой диковинный аэроплан и улетели, превратившись в светлую точку.

Когда мне исполнилось шестьдесят, я решил жениться на восемнадцатилетней ослепительной блондинке в белых колготках, с абрикосовыми щеками. Я захотел вдоволь напиться молодой крови и уже совершенно пьяным отвалить в могилу. Ну что поделать, я – кровосос! Я роюсь на помойке кровавых энергий. Я питаюсь моллюсками, прелыми листьями, метастазами русской политики, перевариваю говно, китов с фонтанами, сладкие гранаты, антоновку, скандалы, автомобильные покрышки, небо Калифорнии. Я ем Нью-Йорк и Шанхай. Я, юный пенсионер, торжественно обещаю растворить все в своей слюне и превратить весь свет в единое поле шедевров. Я – всеяден, но девичья кровь мне милее всего остального.

Я не мог рассказать невесте всю правду о своих желаниях, чтобы случайно не испугать девушку, хотя наших девушек мало чем испугаешь. Да и этично ли в первую брачную ночь выглядеть вурдалаком? Напротив, чтобы ее не смущала наша разница в возрасте, хотя наших девушек этим не смутить, я затуманился возвышенными историями. Нет, я не боярский потомок Сухово-Кобылин, чтобы канделябром бить своих надоевших гражданских жен по виску и выбрасывать их трупы за Пресненскую заставу. Я просто-напросто коллекционирую разные характеры, а затем осторожно от них избавляюсь с помощью легкомысленных измен и изнурительных разборок. Это лучший путь к свободе. Так, обретя ее, я обратился к своей восхитительной девственнице.

Слушай, сказал я ей, в течение жизни я не столько умножал, сколько разбазаривал свои годы, оставаясь ребенком с большой буквы, с большой намагниченной колотушкой. Или, скажем, Толстой. Ну, ведь это пацан-громовержец! Вот и я никогда не выйду на пенсию, если только пенсией не считать смерть. Хотя, оглядываясь назад, скажу тебе, что всегда неизменно я был полным иждивенцем Пенсионного фонда, инвалидом высшей лиги, отоваривавшимся в закромах вдохновения.