Читаем Акимуды полностью

– Я хочу вернуть народу интернет и туалетную бумагу, – посоветовался он.

– Это можно, – согласился Акимуд. – Но без излишеств. В политике надо много и честно врать. Кто врет мало и без вдохновения – тот не политик.

– А что потом?

– Потом тебя проклянут… Но это потом… потом…

– Когда?

– Все зависит от тебя.

– Но вы возьмете меня к себе, на Акимуды, – потом ?

Акимуд не спешил отвечать.

– Я – солома ?

– Ты так истерически боишься за себя, что с испугу вцепился в Россию… Ты – хворост!

– Нехорошо вышло с костром… Простите!

Главный просил прощения первый раз в своей жизни. Он все-таки странный был человек. То скрытный до такой степени, что вздрагивал, когда его называли по имени-отчеству, словно его разоблачили, то необъяснимо открытый. Какому-то заезжему французу он мог поведать, что его супруга была второй женщиной в его жизни и он женился на ней только потому, что его первая «любовь» кинула его, а та оказалась ее подружкой…

Главному хотелось бы придумать для России какое-нибудь другое, пусть даже экзотическое, правление, но он знал, что ничего нового он не придумает. В глубине души он даже не всегда хотел быть Главным, но он знал, что без него страна пропадет.

– Если хочешь что-нибудь особенное, то посади в России виноград и заведи карликовое вино.

– Вымерзнет, – сказал Главный.

– Да ну тебя!

– А что такое карликовое вино? – спросил Главный.

– А что, не знаешь?

– Ну, догадываюсь, – на всякий случай сказал Главный. – А вы бы мне, Николай Иванович, дали какое-нибудь альтернативное топливо, чтобы выжить.

– Россия погибнет от чудес, – строго сказал Акимуд. – Ну, прощай! – Он подошел к Главному и поцеловал его в лоб.

– Николай Иванович!

– Что тебе?

– Как же жить нам дальше? Акимуд показал ему кулак.

Когда мертвяки ушли и жизнь постепенно стала налаживаться, мама грохнулась на пол в туалете у себя в квартире на Маяковке и пролежала там пять часов, пока мы не спохватились. Мы вызвали МЧС, приехали трое умелых ребят, дверь сломали, не повредив маме, и, когда маму выволокли из уборной, она сказала тихо:

– Я сдаюсь.

Она пять лет не желала ложиться в больницу, стесняясь своей неполноценности в области испражнения, и это старорежимное стеснение стоило ей целой кучи болезней. На следующее утро приехала неотложка, и ее увезли в ЦКБ. Это была суббота, никто в больнице не обратил на маму внимания, старухи в ее палате отметили гнилой запах, исходящий от мамы, и устроили ей скандал. Что она чувствовала в эти часы, мне трудно сказать. Когда старухи уснули, она залезла в сумочку и съела девятнадцать таблеток снотворного. Утром лечащий доктор Андрей Николаевич нашел ее в кровати с вялыми признаками жизни. Она все-таки справилась со снотворными. Ее перевели в реанимацию и позвонили мне. Я примчался в больницу и прошел в реанимационное отделение, созданное как чудо техники. Мама лежала на стоящей под сорока пятью градусами кровати, с голыми плечами. С огромным количеством всяких присосок. Ее лицо чудовищно изменилось. Я вдруг узнал какие-то восточные корни. Я бы сказал: северно-восточные. Лицо было круглым, как блин. Как циферблат настенных часов.

Я сказал:

– Здравствуй, мама!

Она вышла из небытия и посмотрела на меня с каким-то небывалым чувством. Было видно, что она совершила какой-то важный для себя поступок и теперь может гордиться собой. В девяносто один год проглотить девятнадцать таблеток было поступком. Было поступком и выжить после девятнадцати таблеток.

– Я страшна?

– Нет, – недрогнувшим голосом сказал я.

– Возьми меня за руку.

Она так не говорила со мной уже, может быть, пятьдесят лет. Я взял ее за руку, рука была вся в синяках, как будто после побоев.

– Ты никому не говори… – сказала она. – В бреду мне виделись переплетенные, страшные, голые тела… Потом по ступеням ко мне спустилась твоя Катя… – Она облизала пересохшие губы и снова провалилась в бред:

– Господин Президент! – с достойной улыбкой произнесла она.

– Мама! – Я погладил ее по руке.

– Не уходи. Побудь со мной, – сказала мама.

– Хорошо, – серьезно сказал я.

– В следующий раз привези мне леденцов, – твердо пробормотала мама.

– Хорошо, – кивнул я.

Жениться страшно всем, но особенно страшно жениться Главному. Остальные мужчины готовы жениться на ком угодно, их не пугают даже голые девушки на высоких каблуках, а Главный – он ошибиться не может, он должен жениться на той единственной, которой он может довериться и которая страстно хочет ему отдаться.

Главный женится в третий раз. Это – настоящий подвиг разведчика – уж лучше бы его послали в тыл врага взрывать мосты, он – мастер взрывать мосты, но он отправляет сам себя в тыл невесты. Главный женится в третий раз на одной и той же невесте – необъятной, действительно с большим тылом, не восточной и не западной, а – чисто нашей.

Но тут возникли проблемы.