Через три дня в УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области приезжает московская комиссия с внезапной проверкой. Результаты этой проверки таковы: оперуполномоченного Сизова П.В. досрочно повышают в звании и переводят работать в ГВСГ (группа советских войск в Германии — прим автора). Начальника третьего отдела УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области тоже повышают в звании до полковника и переводят в Москву, в центральный аппарат. Со всех участников той злополучной пьянки берут подписки о неразглашении на двадцать пять лет и в течение года раскидывают по всему Советскому Союзу, но как можно дальше от Ленинграда, причем всех — с повышением в должности или в звании. А в части появляется новый оперуполномоченный от третьего отдела. И он до того самого, злополучного января 1969 года «ведет» Ильина, каждые три дня отправляет рапорты в Москву, минуя непосредственное начальство на месте, в Ленинграде. Последний рапорт был отправлен 21 января 1969 года, в нем указывалось что Ильин вылетел в Москву. То есть за день до покушения в Москве знали, что потенциальный террорист вылетел в Москву. И, более того, КГБ, причем не местное, а московское вело его, знало о его состоянии и не только ничего не предпринимало, а даже в чем-то помогало ему. Среди документов был и такой, что командование части собиралось «разобраться» с Ильиным по поводу слишком частого употребления спиртных напитков, но это сделано не было, и помешал этому, ни кто иной, как новый уполномоченный третьего управления КГБ.

Это действительно была бомба. Самая настоящая бомба….

Юго-восточная железная дорога

Станция Мичуринск

15 февраля 1971 года

Стальные колеса поезда громко и протяжно загудели, отчего я проснулся. Поежился — трясло меня уже основательно, на лбу выступил холодный пот, перед глазами плыли какие-то круги. Даже тряпье в углу вагона, в которое я зарывался, уже не согревало. Кряхтя и кашляя, я подполз к щели в двери и выглянул.

Поезд подходил к какой-то станции, ощутимо замедляя ход, перед глазами плыли какие — то серые, занесенные почти по самую крышу снегом бараки, стальные змеи рельс двоились, расходились в разные стороны, величаво проплывали столбы семафоров. Я прислушался — объявляли прибытие какого-то пассажирского. Есть — кажется Мичуринск. Порывшись в памяти, вспомнил — есть такая станция, чуть больше двухсот километров от Москвы. Это время товарный состав преодолеет за полдня. Подумав, я решил сойти именно здесь. Причина была одна — простыл я уже очень основательно, хрипел и кашлял каждые несколько минут — поэтому провести еще полдня в ледяном, продуваемом всеми ветрами товарном вагоне мне совсем не улыбалось.

Скрипя тормозами, состав остановился на дальнем, заметенном снегом пути. Я осторожно выглянул — вдоль состава шел обходчик, изредка стуча молоточком по колесным парам вагонов. Мой вагон стоял в составе шестым. Оставалось только надеяться, что обходчик в темноте не заметит сорванную пломбу на двери вагона — впрочем, на других станциях ее не замечали. Как только скрип снега под ногами обходчика затих вдали, я аккуратно, стараясь не выдать себя скрипом, оттолкнул вагонную дверь и спрыгнул на снег.

Упал на снег, мерзлый холод обжег ладони, приводя меня в чувство. Огляделся. Я стоял между двух товарных составов на «-цать» каком-то пути, ряды вагонов уходили в темноту. Где-то впереди, далеко горел красный огонек семафора, мертвенно-желтым светом слепил прожектор с вышки. Откашлявшись, сморщившись от резкой боли в горле, я поковылял вперед по направлению к локомотивам, онемевшими руками сжимая злополучную бандероль. Свою папку я бросил в вагоне — ничего ценного для меня в ней сейчас не было.

До вокзала станции Мичуринск я доковылял минут через сорок, обходя мертвые, зеленые туши стоящих на путях локомотивов. Один раз чуть не попал под шипящую змею полуночной электрички — в голове бухал молот и ее я увидел только в последний момент, хорошо успел отпрыгнул назад. Железная змея с желтыми, призывно светящимися в ночи глазами на всем ее теле пронеслась мимо, стук ее колес затих в морозной мгле. Я поднялся на ноги, нащупал на шпалах бандероль, поковылял на свет вокзала.

Вокзал выплыл из темноты, неподвижный и величавый. По перрону гулял морозный ветерок, в темноте горели желтые шары ночных фонарей. Пути перед вокзалом были пусты.

Я прислонился к столбу, замер, осматривая перрон. Больше всего меня интересовало — есть ли там милиция или нет. Я обхватил обеими руками стол, чтобы не упасть. Минута тянулась за минутой, медленно и неспешно — наконец я понял, что милиция для меня не самое главное — если я сейчас не согреюсь, утром меня найдут здесь, примерзшего к бетонному столбу. Из последних сил я потащился вперед, ориентируясь по пылающим живительным желтым светом окнам вокзала.