Читаем Агния Барто полностью

У деда своя правда, продиктованная опытом долгой жизни. У внука — правда своя: врожденное стремление каждого человека к самостоятельности, уже пробудившееся под влиянием старших чувство ответственности за другого. Сталкиваются две эти правды — и возникает у деда удивление, у внука — обида. Уже готов, кажется, спор перерасти в ссору. Но герои стихотворения умеют слушать не только самих себя. Первым, как и следовало ожидать, понимает правду маленького человека взрослый и умудренный и замолкает. Тогда в наступившей тишине и маленький человек вдруг ощущает, что не только он прав, но прав по-своему и старик. Верная своим творческим принципам, А. Барто не извлекает из сказанного сухой морали.

Она заключает стихи не выводом, а характеристикой психологического состояния героев, их душевного настроя:

Тут и читатель невольно прислушается к внезапно погасившей спор тишине. В чем ее причина? Не в том ли, что героям и читателю открывается истина всеобщей нашей связи и взаимной ответственности? Та великая в своей правоте и столь непросто постигаемая в практической жизни истина, согласно которой наши индивидуальные правды не противостоят одна другой, а сливаются в одну большую Правду, цементирующую общество.

Поэт не упускает случая указать читателю на универсальность общественных связей, когда каждый что-то делает для других. «Наш кормилец»,— говорят жители большого городского дома о «человеке лет сорока» спортивного вида, который на свой двенадцатый этаж всегда поднимается без лифта.

удивляются мальчишки — жители дома. Со свойственной всем мальчишкам непосредственностью они задают ему вопросы: «Почему вы на припеке, на жаре, без картуза?», «Молодой вы или старый?» И слышат ответ, пронизанный лукавинкой, игриво-загадочный,— типичный ответ балагура и шутника, мастера и дело сделать и за словом в карман не лезть:

Конечно, мальчишки догадываются, что кормильцем зовут соседа, поскольку он «хлеб печет для москвичей». Но читатель взрослый «догадывается» и о том, как неотразимо входят в детское сознание строки, оперенные внутренней рифмой («У печей погорячей»), просвеченные улыбкой, игрой разными значениями одного слова (припек солнечный неуловимо оборачивается припеком хлебным). И как, благодаря этим строчкам, овладевает сознанием читателя обаятельный образ труженика. «Да ведь это стихи на тему труда!» — догадывается взрослый читатель. Но написанные не плакатно, не «в лоб», без оглушающего треска, без отупляющей ребенка дидактики.

О самом большом, главном, значительном автор умеет сказать так, что это большое не подавляет маленького читателя, а легко овладевает его воображением, незаметно и прочно входит в его сердце. Вот стихотворение «Рисунок» с чеканным, лаконичным, в точности соответствующим детскому мировосприятию началом:

Каламбурная рифма первого двустишия («высок он» — «окон») усиливает интонацию удивления и восторга. Маленький читатель искренне поражен величием запечатленного в рисунке города. Но тут он замечает и диспропорцию в картинке: «А на самом первом плане нарисован человек. Выше всех высотных зданий получился человек». Ребенку очень нравится этот «красавец, в рыжей шубе меховой», непокрытая голова которого касается голубых небес. Правда, возникает и сомнение в правомерности столь вольного общения с реальными масштабами явлений.

Поэт, как видим, ни на шаг не выходит за пределы «дошкольного» языка и «дошкольной» логики. Но, обеспечивая стихам точный адрес наивностью задаваемых героем вопросов, А. Барто не уходит от серьезного на них ответа. Условность рисунка получает объяснение и детски простое, и научно точное, и заключающее большой этический смысл:

«Ошибка» художника становится, таким образом, метафорой, глубоко осмысленным символом большого социального звучания.