— Извини. Не подумал чего-то. А если уж честно, то и сам устал думать о смерти, хотя она там прямо в лицо временами дышит или со спины морозцем продирает. А вот отстреляются по нам минами или чем похлеще, словно рядом с косой пролетит эта старуха костлявая. Пролетела — и пронесло, будто прошла мимо тебя в другую сторону, к кому-то следующему. Тебя вроде не задело, и радоваться надо, а тут хлоп — и кто-то рядом без слов и стона уже лежит или сидит, скрючившись. Во лбу красная такая точка, или из ушей кровь течёт, а он уж бледный и холодный. Ей-богу, как-то поймал себя на мысли, что вроде виноват я перед этим солдатом за то, что не остановил на себе ангела смерти и не дал тому бойцу пожить ещё. А с другой стороны, чего каяться да сокрушаться? Сегодня его черёд, а завтра мой, и никто не может с точностью угадать, какая у нас у каждого планида на этой войне.

— Ох, Пашенька, не то ты говоришь. Ой не то! — воскликнула Агапея, приподнялась и начала горячо целовать Павла в лоб, в щёки и губы. — Накликаешь беду такими словами. Говорят, что Бог за такое богохульство не прощает.

Тут Павел приподнялся на локте и посмотрел на жену крайне удивлённым взором.

— Вот тебе фокус! Без пяти минут кандидат наук, а про Бога вспомнила! На тебя это не очень похоже, да и родители твои с бабушкой, как ты говорила, не относились к верующим. Что с тобой, Агапа?

— Боюсь я очень за тебя и за наше будущее, а тут сходила в церковь, свечку поставила и придумала себе молитву по тебе и чтобы ты живым остался. Знаешь, легче стало уже после первого посещения. Может, это такое самовнушение, но теперь я туда каждое воскресение наведываюсь, с Ним разговариваю. Точнее, я Ему про тебя рассказываю и прошу за тебя.

— И что же Он тебе отвечает? — с ухмылкой спросил Павел.

— Не шути так, Пашенька. Я чувствую, что Он рядом и действительно помогает тебе и твоим товарищам.

— А врагам нашим кто помогает? Они вон нашу «вторую армию мира» и в хвост и в гриву под Харьковом разделали. У них, что ли, другой Бог или один и тот же? Они, небось, тоже Его молили за собственные души. Я тебе так скажу… Если бы Он существовал, то, создавая нас по подобию своему, не вложил бы в нас столько говна и столько ненависти друг к другу. Не было бы войн и напрасных смертей.

— Не знаю я, как там всё устроено, но как по мне, так ты под защитой моих молитв. Я в это верю, и ты верь.

— Знаешь, Агапея, я только с тобой обрёл кусочек мира в разгар этой войны. И мне легко тебе верить. Именно тебе, а не Ему. А молитвы твои хоть и обращены к Богу, но на самом деле ты говоришь со Вселенной, которая живёт по законам природы, ибо сама таковой и является, а мы мельчайшие частицы этого вселенского оборота вещей и материй. Там есть закон сохранения энергии, который на что-то распространяется, а кому-то не помогает никак. Видимо, ты своими неистовыми обращениями к природному разуму подаёшь очень сильный импульс и приводишь в действие определённый защитный механизм, сохраняющий меня как маленький источник энергии. Возможно, я этому мирозданию ещё нужен? Как думаешь?

— Пусть будет по-твоему, Шопенгауэр ты мой. Но ты нужен в первую очередь мне и нашему будущему ребёнку, который у нас обязательно появится. Ведь мы так сильно этого хотим. Пусть война, пусть смерть, а мы будем создавать жизнь. Самую настоящую человеческую жизнь, рождённую в любви. В нашей с тобой любви.

<p>Глава четвёртая</p>

Оксана Владимировна как мать и вдова всё ещё пребывала в состоянии внутреннего, съедающего изнутри траура, стараясь не выносить наружу скорбь по убитым близким ей людям.

Причины трагедии, уничтожившей маленькую семью, ей были малопонятны, и всё, что она сама могла себе объяснить, — это сумасбродный характер мужа, почему-то легко поддавшегося идее «великого украинства» и ненависти ко всему, не говорящему на мове. Особое место в этом неудержимом презрении занимали евреи и москали, которыми он называл русских не украинского происхождения. Самым страшным в этой истории для несчастной женщины стало преображение её единственного и горячо любимого сыночка в некоего монстра в обличии образованного, спортивного, пышущего отменным здоровьем и радостью красавца. Где, в какой момент и с какого перепугу её Мишенька заплутал и оказался втянутым в страшный омут неонацистской бандеровской вакханалии, превратившись в надзирателя преступного режима, способного мучить мирных людей, издеваться над беззащитными и убивать только за то, что у кого-то иное представление о жизни и иные позиции в отношении к истории своей страны?