Читаем Агапея полностью

Никакого прорыва диверсантов на участке не произошло. По всей видимости, украинские реактивщики решили просто кольнуть побольнее и заодно показать, что их артиллерия вполне ещё может накрывать стратегическую трассу Донецк — Мариуполь, которая к тому времени активно заполнялась военным и гражданским, в основном строительным, транспортом. В Мариуполь везли рабочих, специалистов, инженеров, оборудование, технику, материалы, продукты. Возвращались мирные жители, успевшие эвакуироваться, и те, кто ждал освобождения родного города долгие восемь лет. Трасса Н–20 поистине стала главной артерией, питавшей многострадальный город, словно реанимационная капельница, восстанавливающая в организме смертельно больного потерянный гемоглобин.

Город не просто возвращался к мирной жизни. Он обновлялся, возрождался заново, воссоздавался и воскресал… И по самому досадному обстоятельству, даже после завершения уличных боёв ради скорейшего возвращения детского смеха на улицы, парки и бульвары Мариуполя продолжали отдавать свои жизни бойцы военной комендатуры, охранявшие эту самую дорогу… Дорогу жизни.

* * *

Уже несколько дней Агапея ждала телефонного звонка от Павла. Несколько попыток самой дозвониться закончились выводящим из себя нудным звуковым сообщением: «Абонент вне зоны обслуживания…» Когда среди ночи трубка сначала задребезжала, а потом прозвучали первые аккорды мелодии вызова, Агапея тут же схватила телефон и без традиционного «алло» прокричала:

— Пашенька! Паша! Что с тобой случилось? Ты где?

Раздалось эфирное эхо, и через мгновение сквозь него она услышала долгожданный Пашкин голос.

— Чего ты так всполошилась, родная? Извини, что не звонил. Работы было много, и связь тут хромает на все три уха, — пошутил в конце Павел, тонко намекая, что все разговоры в зоне непременно прослушиваются.

— Конечно-конечно. Я всё понимаю. Ты не оправдывайся. Я просто очень волновалась, ведь от тебя не было никакой весточки уже шесть дней, — несколько успокоившись, но всё ещё дрожащим голоском ответила Агапея.

— Ну вот видишь, моя хорошая. Ты всё прекрасно понимаешь и всё знаешь, — пытаясь совсем успокоить любимую, Павел заговорил «мурлыкающим» баритоном. — Нет тебя умнее. Нет тебя светлее. Нет тебя теплее. Нет тебя милее.

Она негромко хихикнула:

— Прямо стихами заговорил. Ты точно там на войне или в библиотеке стишки читаешь?

— Одно другому не мешает. Я ведь человек, скорее всего, эмоциональный, нежели разумный. А таким людям обязательно нужна соответствующая духовная пища. Стихи, например. — Он говорил несколько в озорном тоне, и Агапея сразу приняла услышанное за шутку и попытку успокоить тем самым её.

Девушка согласилась поддержать игривый тон беседы.

— Как же ты собираешься семью содержать, эмоциональный мой человек? Где же твоя мужская рациональность? Мир, конечно, имеет духовную составляющую, но сытым человек становится, когда в его желудок попадает вполне материализованный кусок мяса или ложка каши, — сказала и тут же засмеялась девушка.

Павел решил не останавливать забавный диалог:

— По теории Артура Шопенгауэра, гм, гм, — начал следующий выпад Костин, форсируя голос в профессорско-назидательную форму, — и согласно его идее иррационализма, окружающий нас мир есть разрозненный хаос, не имеет целостности, внутренних закономерностей, законов развития, не подконтролен разуму и подчиняется другим движущим силам, например воле… Есть воля — она и двигает процессы. Воля является как основным двигателем жизни, так и причиной страданий. Благодаря воле у нас есть желания и стремление эти желания и потребности воплощать в жизнь.

Агапея сначала молчала, видимо пытаясь сообразить — шутит Павел или выдал философский опус на полном серьёзе. Придя в себя, всё же осторожно спросила:

— Павлик, что это было? Я себя на лекции по философии сейчас вспомнила. Это ты сейчас говорил от себя или просто что-то зачитал? Там у тебя нет температуры?

Костин громко и раскатисто расхохотался и, насмеявшись вдоволь, ответил:

— Золотая моя Агапея! Ты не знала, а я никогда тебе не говорил, что ещё в школе увлёкся идеями Артура Шопенгауэра. Наверное, очень хотел повзрослеть, и вот такая блажь в голову стукнула. Так и втянулся. Потом в институте это мне здорово помогало сойти за весьма подкованного эрудита. Многие его определения, как и любого философа, можно интерпретировать на всякую сторону. Лишь бы язык был подвешен. Вроде наговорил всякую чушь, а у препода уже очки на лбу и рот на всю варежку. Так можно любую сессию сдавать на тройки, но у меня получалось даже на пять. Вот и на тебя впечатление произвёл… Ошарашил, да?

— Ага! Будто дубиной по башке шарахнул. Я даже испугаться успела.

Он немного помолчал и продолжил:

— Шутка это была, чтобы тебя рассмешить. Мы и так редко общаемся. Не буду же я тебе про войну рассказывать. Ты ею сыта и без моих рассказов. Лучше уж посмеяться. Смех продлевает жизнь. Согласна, любимая?

— Ты правда меня напугал чуточку… Зато теперь я тебя ещё на щепоточку больше узнала. На щепотку доброго и весёлого человека. Какой ты всё-таки хороший парень…