— Успокойтесь, гражданка, Агапея Артёмовна Димитракис — очень важный свидетель в данном деле и находится под нашей защитой. Так же, как и вдова Павлюка, Оксана Владимировна, которую вы почему-то не узнали. Будете про них сплетни распускать — вмиг за клевету присядете.

Третьяк был убедителен, а присутствие бойца комендантского полка, поддерживающего под руку ослабевшую Агапею, вообще внушало безоговорочное доверие его словам.

— Кстати, у нас к вам ещё один вопрос, — тут же переключил внимание соседки-свидетеля Третьяк. — Когда в этот дом заехала семья Валерия Павлюка?

— А я даже и не знала, что его так зовут. Но скажу точно, что жил он так безобразно года три. Потом вот баба его приехала и сыночек ихний. Здоровый чёрт и красивый такой, — ответила соседка и бросила осторожный, быстрый взгляд на Агапею.

Оксане Владимировне вызвали скорую, которая после завершения формальностей увезла её в больницу. Агапея напросилась с врачами, но перед отъездом подошла близко к Павлу и тихо проговорила:

— Постарайся приехать в ближайшие дни. Ты мне нужен…

* * *

Всё встало на свои места, но окончательная правда о жизни семьи Павлюков, открывшаяся уже после их гибели, ни Агапее, ни Оксане Владимировне успокоения не доставила, лишь усилив сердечную боль и растеребив душевные раны. Осталось загадкой, знал ли о трупе в саду Михаил, однако для Агапеи это не имело уже никакого значения.

Оксану Владимировну оставили в больнице, хотя с местами было в самом деле туго и коек не хватало даже раненным во время прошедших боёв горожанам. Ей и самой было крайне неуютно находиться среди людей, отчасти пострадавших в том числе и от рук её близких. Агапея навещала каждый день, кормила и старалась не заговаривать с больной и несчастной женщиной о её прошлой жизни.

Конечно, в таком возрасте матери любят в разговорах вспоминать детей, гордиться их достижениями или талантами, расхваливать их похожесть на одного из родителей, но Оксане Владимировне всё это оставалось лишь для собственного, внутреннего пользования. У вас есть семейный альбом, в нём фотографии родных, любимых, близких, родителей, детей, внуков. Вам хочется показать это вашим гостям, просто соседям, зашедшим на чашку чая вечерком, ведь в этих альбомах — ваша жизнь с вашими радостями, событиями, этапами жизненного пути… И тут вы понимаете, что ничего из того, что внутри альбома, показывать нельзя. А лучше вообще уничтожить, чтобы не навлечь на старости лет на свою голову проклятья окружающего тебя народа. Альбом сжечь нетрудно… Память стереть невозможно… Особенно если она оставила глубокие рубцы на сердце и вконец испоганила душу.

Агапее было не легче. Она наверняка теперь знала, что мама-бабушка до конца пыталась доказать дочери ошибочность рокового выбора. Антонина Георгиевна пыталась из последних сил и возможностей уберечь Агапею от этой семьи и уже наверняка знала, что дочка по собственной воле, даже с радостью и торжественно, под марш Мендельсона уходила в логово людоедов и вампиров, как сакральная жертва времён раннего язычества, когда ради задобрения злых духов люди отдавали самых красивых дочерей племени. Бабушка старалась, но все её радения оказались тщетны, закончившись надрывом, апоплексическим ударом и параличом. Антонина Георгиевна умерла в борьбе за дочь, и сердце Агапеи теперь получило метку-шрам на память до конца жизни.

Кто-то мудрый сказал, что слёзы — это солёные дожди, проливающиеся в душу и жгущие её. Однако они жгут душу не солью, а оттого, что наполнены горькими воспоминаниями.

<p>Глава вторая</p>

Ни через день, ни через неделю Павел не смог увидеть Агапею. Его взвод, оставив в расположении старшину Петровича, повара и пару «инвалидов» с чирьями на заднице и гвоздём в пятке, в полной боевой и с запасом провианта выступил в район Волновахи на укрепление позиций местной комендатуры, откуда начали поступать нехорошие новости о прорывах диверсантов. Рагнар остался в Мариуполе командовать двумя взводами на блокпостах города. Провожая Костина, вручил тому свой командирский бинокль с пожеланием вернуться живым и не сломать оптику. В противном случае обещал Пашке свернуть шею и не пускать в увольнение до взятия Киева.

Сам Волновахский район был освобождён примерно в одно время с Мариуполем, но туда, в отличие от приморского города, «гостинцы» продолжали прилетать, хоть и не регулярно, но с шумом и приличными разрушениями.

Многие местные жители, успевшие прирасти шкурой к украинской власти и заразившиеся духом антирусской пропаганды, покинули свои дома и усадьбы, что позволяло местной комендатуре располагать в них прибывающих военных как в пунктах временной дислокации (ПВД). Ситуация в районе действительно была напряжённой, и блокпосты нуждались не только в усилении личным составом, но и в дополнительных укреплениях оборонительных сооружений в местах позиционирования.